Плохой парень

—Да что вы? Вместе с курсантом Шолоховым разговаривали? И как? О чем договорились? — он вальяжно проходит в кабинет и начинает осматриваться.

Моя паника рождается на лице волной ярчайшего румянца, который я пытаюсь заглушить в зачатке. Нельзя.

—Не понимаю, о чем вы.

Он указывает на дверь, мол, закрой.

Но я стою как вкопанная. Не буду я подчиняться его указам.

—Ладно, мы не гордые.

Он закрывает ее сам, а затем возвращается к столу и садится на место преподавателя, закинув нога на ногу.

—Итак, как давно у вас неуставные отношения с Курсантом Шолоховым?

Нет ничего более ужасного, чем попытка удержать лицо на месте в нужном выражении, когда ты понимаешь, что все пропало. Сырников всматривается в меня противными глазенками, и на его лице рисуется доминантное выражение.

Так что мне остается держать лицо.

Нет, в этом мне нет равных, конечно, но если сейчас подключить меня к приборам, то можно увидеть, с какой скоростью стучит сердце. Без остановки. Без перебоев, оно просто скоро выпрыгнет из груди.

Если бы речь шла только обо мне и Юре — это было одно, но мой отец тут тоже замешан. По той причине, что я его протеже. Он меня сюда засунул, и этот возможный скандал ударит в первую очередь по нему. Про неуставные отношения я наслышана.

Много. Всякого разного и неприятного, такого, что не хотелось бы на себе испытать. Не хочется говорить ту самую фразу “я же говорила”, но она упорно лезет на язык.

—Знаете, так меня еще никто не унижал. Вы все же офицер, а позволили себе это.

Лучшая защита — всегда нападение, и это как пить дать.

—Вы прекрасная актриса, Валентина Львовна, но я человек военный и не первый год на службе. Меня смазливым личиком и буферами не обыграть, я к этому привыкший, как собственно, к посредственной красоте. Не обессудьте.

Прикрываю глаза, резко втягивая кислород поглубже. Игра не в одни ворота, получается. Он знает, что Юра взрывной, я знаю, что Юра взрывной, да что там…он цунами. И все это показательно делается, лишь бы он выказал себя.

Не надо быть гением для понимания простых вещей.

Волнение упорно давит на грудную клетку бетонной плитой.

—Может вы и человек военный, но никогда не станете настоящим мужчином и уж точно вы не офицер, а хамло. Покиньте кабинет, и чтобы я не имела больше такой “радости” видеть вас тут не по рабочим вопросам, в противном случае я буду обращаться к начальнику учебной части, начальнику по воспитательной работе и может пойду выше.

В кладовке что-то падает. Мне становится страшно по-настоящему, но я даже взглядом не веду. Ничего не может выказать моего волнения, вот злость — это всегда пожалуйста.

Слышу это не только я.

Сырников снисходительно улыбается, оглядывается по сторонам и снова переключает внимание на меня. Противное. Едкое.