После заката

И никак не ощущалась — бесчувственный протез, что-то мертвое, не свое, чужое… Может, тут так и умирают — не вдруг, по частям, постепенно…

Сил нет… Он уже не опережал мертвых — расстояние постепенно сокращалось… Мертвые не глупы… Они знают, что даже самый медлительный преследователь догонит жертву, если не устает и никогда не останавливается…

Сил нет… В догонялки больше не поиграешь, значит, придется… Но за что, за что ему эта чаша?..

Ладно, дьявол… Ты выиграл… Ты получишь свое, и душу, и голову… Только расплатись честно, отдай, что обещал…

Дом Викентия появился из мглы неожиданно, — хотя холм с этой стороны лысый, хозяин здесь то ли специально не сажал, то ли после вырубил плодовые деревья и кусты… Лоб, разодранный колючками дикой малины, саднило.

Топорик в руке казался неимоверно тяжелым.

Он распахнул калитку. За окнами без ставень — отблески слабого света… Свечи… Жива, подлюга?!.. Значит… значит… Да нет, мертва, мертва, мертва, ты получишь свой выигрыш, дьявол…

Все ясно… Дьяволу не нужен выигрыш, он и так берет свое, все, что только захочет…

Ни звука, ни слова — кадры из немого кино.

Люди с серыми лицами посреди серой ночи…

Кирилл медленно опустился лицом на траву. И подумал: будет ли ему слишком больно?

Больно не было. На него никто не обратил внимания, прошли мимо, убыстряя шаг. Наконец появились какие-то звуки: топот, и невнятный мат, и хриплое дыхание, и удары по чему-то мягкому, и удары по чему-то твердому… И еще звуки, негромкие, но страшные: крик тех, кто не может кричать. Чьи легкие полны болотной мерзкой грязью. Кирилл впервые слышал крик мертвецов…

Вставать не хотелось, но он встал, медленно, с трудом — сначала на колени, потом на ноги.

Вернее, на одну ногу. Успел увидеть расправу с третьим, последним, запоздавшим трупом: Трофим, утробно хекнув, чуть присел, и принял на вилы прущую вперед — казалось, неудержимо и неостановимо — тушу; тут же вторые вилы, и третьи, — с боков, кто-то сзади рубанул по поджилкам — и вот уже мертвец на земле, и уже почти не виден из-за сгрудившихся спин, и те же звуки — деловитые, уверенные. И тот же страшный, булькающий крик мертвеца… Лихо… Одного — лихо. Двух уже труднее, сам только что слышал, — с хрипом-матом, но можно… А если много?

Он смотрел, но пятился к крыльцу.

Ковылял. Потом повернулся, но не шагнул даже на нижнюю ступеньку. Потому что встретился взглядом с Рябцевым. Тот стоял наверху. Опущенный стволами вниз обрез двустволки тускло отливал вороненой сталью.

— Вот, значит, как, — сказал Рябцев неприятным голосом.

И перевел взгляд с Кирилла на орудие, стиснутое в его руке. На плотницкий топорик, на игрушку, брошенную отцом сыну. Скривил губы, как будто хотел сказать: отдай, не твое… Но не сказал.