The Мечты. О любви

— Ничего не понятно, но очень интересно, — хохотнул Моджеевский. — Ок, как скажешь.

— Этот — тоже не включай. Когда мы ругаемся — это запрещенный прием.

— И какой прием разрешенный?

— Орать — можно, — разрешила она. — Арктический холод включать — тоже.

— Обязательно учту, — заверил Богдан, — в следующий раз.

— Это когда я в следующий раз пойду разговаривать с Ярославцевым? — хмыкнула Юлька, сама того не замечая подхватив его интонации.

— В такой следующий раз я обязательно пришибу тебя!

— Оставишь ребенка без матери?

И все. В этом самом месте что-то ухнуло вниз внутри нее. Юля перевела дыхание и негромко, придушенным голосом сказала:

— Только ты не забывай, пожалуйста, что сейчас отцом значится Дима. И пока это так, тебе не выгодно меня пришибать. А то совсем без нифига останешься. Как бизнесмен ты должен это понимать.

— Почти все и всегда решается объемом инвестиций, — парировал Моджеевский, — это я тебе как бизнесмен говорю.

— Мне кажется, не там, где касается живых людей с их чувствами.

— Ты все-таки идеалистка…

— Это не рационально.

— Я пыталась быть рациональной, закончилось дерьмово. Так что нечего было и начинать.

— Не буду. В своей шкуре жить легче, чем в ослиной.

— И к Яру больше сама не пойдешь?

— Яр — это его школьная кличка?

— Нет. Сегодня мне показалось, что я вообще его не знала.

— Но ты опять ушла от ответа, — хмыкнул Богдан.

— Мне работать надо. Думаю, тебе тоже. А что до Димы… мне самой еще нужно переварить то, что было сегодня, прежде чем что-то отвечать.

— То есть ты не исключаешь, что пойдешь к нему снова, — проворчал он. — Прекрасно!

— Жизнь загадочна и непредсказуема! — пропела Юлька в трубку.

— Пока, — попрощался Моджеевский.

В трубке стало тихо. Отбросив телефон в сторону, Богдан закинул руки за голову и крутанулся в кресле. Тормознул каблуками брендовых туфель в тот момент, когда оказался лицом к панорамным окнам. Погода была ясной, и вид на маяк, который он искренне считал лучшим достоинством своего кабинета, открывался потрясающий. Только и наслаждаться, если бы не Юлькина строптивость. Впрочем, он по-прежнему ловил кайф от их препирательств. И от воспоминаний об их встречах на маяке. И от предположений, чем она может сейчас заниматься.

И черт его знает, сколько еще он мог так витать в облаках, если бы на пороге кабинета не нарисовалась вечная Алена с расписанием на сегодня и чашкой крепкого кофе.

Рабочий день, наконец-то, вошел в привычную колею.

Ему даже удалось вполне себе продуктивно поработать почти до самого обеда и разгрести пару куч завалов, накопившихся за последние неспокойные дни, в абсолютной уверенности, что ни одного из этих дней он никогда не променял бы ни на какой другой, в котором не было бы его бестолковой и удивительной Юльки.