Утоли мои печали

Вершинин даже испугался масштабности и глубине посетившего его откровения и постарался мысленно от него отгородиться, жестко напомнив себе, что такие эмоции – это не его история, быстро приписав все слишком сильным чувствам, что пережил сегодня.

Чувствам, ощущениям и потрясениям.

И, торопливо доев второй кусок пирога, позвал ее спать, просто спать, в смысле «баю-бай» – подальше от непрошеных откровений и необыкновенно чувственного секса, провоцирующего эти откровения.

Вершинин проснулся как-то в один миг в самое раннее еще и не утро даже, а предутро, когда ночная тьма уж отступила и горизонт на востоке просветлел дальним пока еще солнцем, размывшим все вокруг акварельной неопределенностью линий.

Григорий открыл глаза и увидел Марьяну, спящую на боку, лицом к нему. Она разрозовелась во сне, губы припухли от его страстных неосторожных поцелуев, крупный локон волос, закрученный на кончике крутой кудряшкой, лежал у нее на щеке. Вершинин осторожно убрал локон с ее лица, откинув назад, положил ладонь ей на шею под затылком и медленно, еле касаясь, провел рукой вниз по спинке, одновременно отодвигая простынь, прикрывавшую ее наготу, и посмотрел на открывшуюся роскошь ее груди…

И вдруг его пронзило мыслью:

«Моя! Моя девочка!» – так бабахнуло в разум, в кровь, в пах, что вмиг стало жарко.

И он провел уже с нажимом, чтобы чувствовать всю шелковистость ее кожи, погладив ягодицу, провел по ноге до колена, прихватил, закинул себе на бедро и прижал, придвинул ее к себе и поцеловал всерьез, утверждая свое право. И, не прерывая поцелуя, поглаживал, ласкал и так и взял, до самого конца не прерывая свой неистовый поцелуй.

– Ты что? – горячо прошептала она, едва отдышавшись.

 – Ты что? – спросила тревожно, уловив его странное настроение.

– Ничего, – прошептал он прерывисто в ответ, прижимаясь к ней щекой. – Все хорошо. Все хорошо.

И гладил, гладил по спине, не разрывая тесных объятий, пока, затухая, успокаивались слишком сильные эмоции обоих, переплавлялись в устойчивую ровную радость.

– Скажи, – тихо спросил он, – то омовение ног – это тоже какой-то обряд?

– Нет, – прошептала в ответ она, улыбнувшись.

Григорий не видел, он чувствовал ее улыбку.

– Почти обряд, но не совсем. В старину, совсем древнюю старину.

Если мужчина возвращался из дальнего похода, да даже с охоты долгой, он не мог сразу вернуться в дом, а отправлялся жить в баню на несколько дней. Считалось, что из дальних странствий человек может принести на себе плохую энергию, или болезнь какую, или напасть насланную, или того хуже: и вовсе не быть тем человеком, а прикинувшимся им лихом. А баня всегда была домовиной очищения и ставилась в определенных местах, и в ней лихо не выживало, поскольку все стихии, сходясь там, чистили пространство и людей.