Утоли мои печали

Только Марьяна Всеволодовна отсутствовать дома изволила.

Григорий сидел на веранде и смотрел на темнеющий в наползавших сумерках соседский дом и потихоньку начинал беспокоиться.

А как она доедет? Ведь говорила, что не водит машину в темноте, не умеет, из-за этого даже оставила автомобиль в Москве, и вчера его сюда перегнал отец. И уехала же далеко, а уже совсем темнеет?

«Вот где ее вообще носит, когда она должна быть рядом с ним?!» – совершенно не логично возмущался Вершинин. Он весь день периодически вспыхивал возмущением по поводу отсутствия Марьяны, бурчал про себя что-то и остывал, напоминая себе, что вообще-то она ему ничего не должна и у нее своя жизнь.

Тут он заметил сверкнувшие вдалеке лучами света автомобильные фары на повороте в конце улицы, поднялся, прошагал к воротам и вышел за калитку на дорогу.

Точно, кто-то сюда едет!

Григорий прошел до ворот участка Добродеевых, к тому моменту машина, полностью выехав из-за поворота, двигалась навстречу, но очень осторожно, еле-еле, слепя фарами, из-за чего Григорий не мог толком рассмотреть марку и цвет автомобиля.

– Ты чего, Гриша? – послышался голос Марьяны, машина остановилась.

Вершинин не ответил, дошел стремительными шагами до нее, распахнул водительскую дверцу и строго скомандовал:

– Пересаживайся, живо!

Спорить девушка не стала, быстренько перелезла на пассажирское сиденье, а он, сев за руль, захлопнул дверцу, посмотрел на Марьяну и проворчал, ну прямо как заботливый муж:

– Ездить в темноте не можешь, зачем тогда рисковала? Не могла раньше выехать?

– Я тоже очень рада тебя видеть! – рассмеялась звонко девушка.

Он не ответил, а повел машину вперед и, остановившись перед участком, в том же ворчливом тоне отправил барышню открывать ворота.

Припарковал машину, помог закрыть и запереть ворота все в том же молчаливом недовольстве.

А Марьяна подошла, обняла его за талию и, нежно улыбаясь, спросила:

– Соскучился, – проворчал он, прижимая ее к себе.

– Я тоже соскучилась, – призналась она тихонько. – Очень.

– Ну вот и все! – проворчал Григорий, но уже довольно, словно порыкивал. – И нечего было уезжать так надолго.

– Ну, все, все, – прошептала она у самых его губ, успокаивая, обещая что-то.

 – Я здесь…

Их губы соединились, и все суетливое растворилось, оставляя Григория и Марьяну только вдвоем в этот миг, в этом пространстве.

И повторилось их великолепное соединение, отнимавшее силы и разум…

Они лежали на боку, повернувшись друг к другу, шептались и смеялись, когда Григорий с неподражаемым юмором рассказывал, как бегал от родни, а его вылавливали и начинали извиняться. Слушая его, Марьяна заливалась звонким смехом. А он, не удержавшись, начинал целовать ее, и их снова накрывало страстью.