В огне повенчанные

Приподняв немца над головой, Егор с оттяжкой, как это делают, когда колют огромные чурбаки, с силой бросил немца на гранитную могильную плиту.

…И этот чей-то хриплый, надсадный крик: «Где санитары?! Где военфельдшер?! Врача!.. Генерал истекает кровью!..»

Падения снаряда Григорий упредить не успел. Он разорвался рядом с часовенкой, огненно осветив позолоту иконы и нимб вокруг головы распятого Христа. Дальше все поплыло, затянулось горячим, зыбким туманом…

Память уже больше не выхватывала рваные клочки боя на площади горящего села. «Наверное, тут, у часовенки, меня и накрыло, – подумал Григорий, ощупывая ноющее тело.

 – Вроде бы даже не царапнуло, а сил совсем нет. И этот жар… Откуда он? Может быть, я просто болен? Или отбило печенки – ведь снаряд разорвался совсем рядом, между мной и часовенкой…»

Прошиб пот. По телу разлилась волна слабости. «Знамя… Неужели не вынесли?.. Там, у церкви, оно было у Иванникова. Где Альмень?.. До последней секунды он был рядом со мной. Вакуленко тоже… Где они сейчас? Почему я здесь?.. Кто меня сюда принес? И вообще – где я?» – спрашивал себя Григорий, чутко прислушиваясь к звукам, время от времени доносившимся до него.

Вот отворилась дверь – и в избу кто-то вошел… Шаркающие шаги старого человека, пол слегка поскрипывает. Так кашляют только старухи. «Наверное, хозяйка…» Потом послышался звук падающих на пол дров. И снова дверь захлопнулась. «Старуха носит дрова…»

Григорий открыл глаза и приподнял голову, вглядываясь в полусумрак избы. В переднем левом углу, завешанном старыми иконами в темных окладах, мерцала лампада.

Над столом, выскобленным до выступающих от сучков шишек, висела пятилинейная лампа со стеклом, заклеенным желтой бумагой.

Лампа была привернута, а поэтому язычок пламени еле обозначался в закопченном стекле.

Собрав силы, Григорий приподнялся на локтях и еще раз оглядел избу. На простенке, увешанном фотографиями в потускневших от времени сосновых рамках, тикали ходики. Для дополнительного груза, чтобы часы шли бойчее, к гирьке был привязан ржавый замок.

Темные поржавевшие стрелки ходиков показывали десять часов. Теперь Григорий окончательно убедился, что он болен и лежит на русской печке в крестьянской избе.

Снова открылась дверь, послышались чьи-то старческие шаги, и опять беремя дров брошено у печки.

Снизу, с пола, потянуло холодком.

Возникшая перед иконами согбенная фигурка что-то шепчущей старушки, в длинной, почти до пола, черной юбке и черном платке в белый горошек, опустилась на колени. Григорий затаил дыхание, прислушался. «Молится», – подумал он, разбирая некоторые доносившиеся до его слуха слова.

Не нарушая молитвы старого человека, Григорий сидел не шелохнувшись и терпеливо ждал, когда старуха поднимется.