В огне повенчанные

– Дружки твои, солдатики. Трое их было. Один моложавый такой, под потолок ростом, голова вся в бинтах, Егором его называли, а другой чуть помене, но тоже видный из себя, хохол, видать.

– А третий? – нетерпеливо спросил Григорий, видя, что, к чему-то прислушиваясь, старуха замолкла и мыслью переключилась на другое. – Какой из себя третий?

– Третий – сухонький такой, пересмешник и уж больно на язык востер. Ой, до чего ж востер!.. Завел с дедом моим про войну разговор, да так его в угол припер знаниями всякими, что мой старый греховодник аж взбеленился. Распетушился так, что за медалями в сундук полез, самого Георгия со дна вытащил.

«Иванников, он, – подумал Григорий. – Жив…»

– А не было с ними маленького татарчонка? Молоденький такой, шустрый, Альменем зовут… Шинель у него длинная, аж до пяток достает…

– Нет, сынок, татаров не было. Чего не было, того не было.

Старушка задумалась.

– Я все-таки слезу на пол, бабушка… Здесь жарко…

– Слезай, милый, слезай… Хошь, я пособлю тебе? – Старушка протянула Григорию свои изработанные старческие руки, на которых темнели выступающие извилины вен.

– Нет, бабушка, не надо, я сам.

Во мне, почитай, пять пудов.

Ухватившись слабыми руками за деревянный брус печки, Григорий осторожно спустился на пол, прошел к столу, сел.

– А куда же делись дружки мои, те, что принесли меня к вам? Они что-нибудь сказали, когда уходили?

– А как же? Сегодня этот ваш пересмешник два раза приходил. Напилил с дедом дров, кормушку овцам починил, на кадушку обруч нагнал… Капуста в этом году такая уродилась, какой сроду не было. Что ни вилок – считай – полпуда… В чем солить – ума не приложу, а в погребе оставить – сгниет.

– Что же сказал этот пересмешник?

– Сказал, что, если не придешь в себя, завтра увезут в гошпиталь.

Конфузия у тебя, сынок. – Старушка взглянула на часы и, встав на цыпочки, подтянула гирьку. Времени было половина одиннадцатого. Для октября – по-деревенски – это уже поздний вечер.

– А когда он обещал еще прийти? – спросил Григорий, глядя на потемневшие лики святых, тускло освещенные тоненьким бледно-фиолетовым язычком пламени лампады, висевшей на трех цепочках перед образами.

– Обещал заглянуть вечерком, да что-то нету…

– А про позиции он что-нибудь говорил? – допытывался Григорий.

По немудреным ответам старушки он начинал представлять себе в общих чертах обстановку и положение, в котором находился.

– А как же, говорил… Правда, не мне – деду; мне не до разговору нынче было, целый день с хлебом возилась. И не удался. То ли тесто плохо подошло, то ли печку перекалила, подгорели нынче мои хлеба.

Во дворе залаяла собака.

– Наверно, он, твой солдатик, дай бог ему доброго здоровья. Хоть и пересмешник, а руки золотые и душа добрая.

Первым в избу вошел старик, за ним – Иванников.