В огне повенчанные

Так что если придется стоять, то будем стоять, как стояла эта дивизия у озера Хасан. А сейчас – вот моя записка к начальнику разведотдела штаба армии.

– Понял вас, товарищ майор. Спасибо за доверие. А как поступите с солдатами, о которых я вас просил?

– Этот вопрос решайте с начальником разведотдела. Солдатами занимаюсь не я. – Майор посмотрел на список, лежавший перед ним. – Пригласите ко мне капитана Бурова.

Григорий вышел из кабинета майора и, поймав на себе взгляды усталых и измученных людей, ожидающих очереди, выкрикнул:

– Капитан Буров! К майору!

В углу коридора, тяжело опершись ладонями о колени, поднялся высокий худой капитан.

Неторопливо заплевав самокрутку и расправив под ремнем шинель, он решительно шагнул к кабинету майора.

Воспользовавшись ночным затишьем, Григорий решил продолжить записи, которые он начал вести с того дня, когда они оставили левый берег Березины. Что толкнуло его к этому занятию – он еще сам не отдавал себе отчета, но чувствовал облегчение, когда на бумаге разговаривал сам с собой и с Галиной. Все чаще это чувство необходимости душевной исповеди заставляло его уединиться, чтобы записать несколько строк в толстом блокноте с клеенчатыми корками.

Записывал названия сел и городов, которые пришлось оборонять. Отмечал места гибели своих батарейцев, координаты их захоронения, с тем чтобы, когда отступление кончится и фронт стабилизируется, сообщить при первой же возможности их родным. Посылать горестные вести в дни, когда велись эти записи, не имело никакого смысла: почтовая связь в прифронтовой полосе была парализована настолько, что письма на восток в некоторых местах шли медленнее, чем перемещалась в этом же направлении линия фронта.

Первая запись на первой странице обжигала Григория всякий раз, как только он раскрывал блокнот. Он сделал ее при лунном свете на окраине села Марьинское, когда смертельно усталые батарейцы спали крепким сном под открытым небом, а его мучила бессонница. Примостившись у лафета орудия, вокруг которого спали солдаты расчета Серебрякова, Казаринов открыл блокнот и, напряженно вглядываясь в тускло-серый лист бумаги, вывел простым карандашом:

«Галя!.

. Я хочу с тобой говорить… Мне очень тяжело… Помнишь, там, под нашей ивой, всего два месяца назад, мы загадали: что бы с нами ни случилось, куда бы ни забросила нас судьба – в день своего пятидесятилетия, на рассвете, мы придем на кручу Днепра к нашей иве. Ты еще тогда спросила: “А ты не разлюбишь меня старую, пятидесятилетнюю?” И я ответил тебе: “Мы никогда не будем старыми”.

Очень тяжелые идут бои, Галчонок.