В огне повенчанные

Пока Иванников, кряхтя, наматывал подсохшие портянки, прогретые собственным телом (он спал на них), и надевал валенки, Вышутин быстро стянул с себя валенки, подложил под бок портянки и через минуту уже храпел.

Снаряд, видимо большого калибра, разорвался где-то совсем близко от блиндажа. Бойцы на нарах зашевелились было, по тут же успокоились.

– Как вы думаете, товарищ лейтенант, наш тройной накат выдержал бы эту дулю? – Иванников кивнул в ту сторону, где только что раздался взрыв.

– Выдержал бы. Воронку сделал бы порядочную, а на накаты не хватило бы пороху.

Поеживаясь от холода, идущего из-под «двери», Иванников накинул на плечи полушубок с добротным бараньим воротником. Прикуривал осторожно, боясь сбить с «люстры» слабенький язычок пламени.

– Товарищ лейтенант, что-то вы все пишете и пишете? Аж от самой Березины. Как чуть затишье – сразу за свой толстый блокнот. Конечно, если не секрет.

– А ты разве не пишешь? Все пишут…

Казаринов хотел сказать что-то еще, но в этот момент чуть ли не над соседним блиндажом связистов разорвался тяжелый снаряд.

На этот раз спящие солдаты даже не пошевельнулись.

– Я-то письма пишу… А вот вы… Все пишете, а ни одного листка не вырываете.

«Что ему ответить? – подумал Казаринов. – Отшутиться и тем самым обидеть нежеланием продолжить откровенный разговор, который Иванникову сейчас так нужен, или сказать правду?» И Григорий решил сказать правду.

– Записи я веду, Петро.

– Записи? – Иванников с недоверием посмотрел на Казаринова. Рука его с самокруткой остановилась на полпути.

– Записываю все, что пережил, передумал. Чтобы ничего не забыть, когда стариком буду.

– Это что же, выходит, как Печорин у Лермонтова? Тот тоже воевал с чеченцами и вел записи.

А потом, когда его убили, записи очутились у Максима Максимыча.

– Печорин тут ни при чем. Пишу потому, что иногда бывает очень тяжело…

– Все о жене думаете?

– О ней, Петро… В бою еще забываюсь. А как только мало-мальски наступит затишье – стоит она у меня перед глазами как живая. И все больше представляется такой, какой я видел ее в последний раз. Решали какие-то секунды. Полковник мог бы помедлить. Три машины с ранеными и медперсоналом пустил на дно…

Не зная, как утешить своего командира, Иванников почесал затылок и, вглядываясь в лицо Казаринова, спросил:

– Ясно было видно, как она падала?

– Ясно… Даже очень ясно… Первым из кабины выскочил шофер.

Его скосило сразу. За ним выпрыгнула Галина. Как сейчас вижу ее лицо. Ни страха на нем, ни испуга… Встала перед прораном, замерла на секунду, зачем-то посмотрела на тот берег, потом повернулась к нашему берегу и что-то вроде бы сказала… Потом пошатнулась и… повалилась… Медленно так, плавно повалилась…

Иванников тяжело вздохнул.