В огне повенчанные

За завтраком, чтобы не молчать, Казаринов, как правило, рассказывал Фросе, что ему предстоит сделать сегодня: куда должен поехать, с кем нужно встретиться, когда вернется с работы.

Вот и сегодня Казаринов начал за завтраком разговор с Фросей с приснившегося ему сна. Рассказал про бабушку, как она кормила его, мальчишку, блинами и как он их жадно уписывал, и как вдруг ни с того ни с сего через раскрытое окно влетел петух и, хлопая крыльями, бросился на него. О том, как он испугался петуха и как от страха забился под стол. Досказать Казаринову Фрося не дала. Поставив чашку на стол, она махнула рукой и тоном, не допускающим сомнений, изрекла:

– Блины – к письму! – Прищурившись, пристально посмотрела Казаринову в глаза: – К хорошему письму.

 – Подумав, спросила: – А кочет-то какой: красный или черный? А может, белый?

– Вот этого, Фросенька, не помню. Только не черный и не красный, а вроде как светловатый.

– Если светловатый – это хорошо. Лишь бы не черный. Черный – к мору и голоду, красный – к пожару.

– Светлый – к добру.

– Ох, Фросенька, – вздохнул Казаринов, – твоими бы устами да мед пить.

От Гриши бы хоть маленькую, хоть крохотную весточку! Душа вся изболелась!.. – Вспомнив, что вчера вечером он не смотрел почту, оживился: – Сходи-ка, Фросенька, посмотри, что в почтовом ящике, может, сон-то мой сбудется.

Фрося вернулась быстро. В руках ее Казаринов увидел маленький солдатский треугольник. По спине его пробежал холодок. Дрожащими руками он взял у Фроси письмо, увидев по ее лицу, что два чувства овладели ею в эту минуту: радость – оттого, что ее разгадка сна сбылась, и тревога – что же могло быть написано в этом письме?

На тыльной стороне треугольника – черный штемпель военной цензуры, причем он полностью даже не вместился, настолько маленьким было письмецо.

– От кого? – с тревогой в голосе спросила Фрося.

Казаринов молчал. Почерк Григория он мог узнать из тысячи других почерков. Буквы стояли твердо, с небольшим наклоном вправо, а в буквах «д» и «б» верхние хвостики были с особым завихрением, за которое еще в начальных классах Григория журила учительница. Но почерк ведь как и походка: с ним рождаются, с ним уходят из жизни. Природу не переделаешь.

– От кого? – с придыханием, растерянно снова спросила Фрося, не спуская глаз с лица Казаринова.

– От Гриши. Его почерк. – Треугольник дрожал в руках академика. А разворачивать боялся: что там – неизвестно. Но уже одно то, что адрес на конверте был написан рукой Григория, вселяло в душу Казаринова надежду и радость.

Развернув дрожащими пальцами треугольник, Казаринов посмотрел на Фросю – та, вытянув вперед голову и затаив дыхание, ждала, что Дмитрий Александрович, как он это делал раньше, прочтет письмо вслух.