В огне повенчанные

– Какой он из себя? Наверное, худой… Вон ведь откуда пришлось выходить с боями.

– Да нет, нормальный, но только всегда печальный. Все уважают его. Только, правда, он почти седой.

– Седой?.. – Спазмы подступивших беззвучных рыданий перехватили горло Казаринова.

Потом долго ехали молча. Почти всю дорогу от Можайска пришлось обгонять непрерывно движущиеся в сторону Бородина походные колонны пеших солдат, пушки на конной тяге, крытые штабные машины, прицепы с боепитанием, походные кухни… Миновали несколько деревень, лепившихся домишками к обеим сторонам шоссе. И нигде – ни огонька.

Казаринов даже удивился, когда вдали, справа, увидел цепочку время от времени мигающих огней.

– Что за огни справа? – спросил он, обращаясь к лейтенанту.

Тот ответил сразу. Словно ждал этого вопроса.

– Ложная? А зачем она?

– Чтобы сбить с толку немецких летчиков. Пусть бомбят пустырь.

– Ловко придумано. Ну и как, выполняют свое назначение эти ложные огоньки?

– Еще как! Последние трое суток эту ложную дорогу бомбят раза по три, по четыре за ночь. Там такие воронки и рвы напахали, что после войны колхозникам придется не один годок поработать, чтобы все это разровнять.

Правда, у командарма в последние дни появились опасения.

– Есть догадка, что немецкая разведка разнюхала нашу хитрость или кто-то из своих выдал тайну. Так что особистам хватает работы.

– Какие же конкретные основания у командарма для опасения? Перестали бомбить?

– Прошлую ночь два раза бомбили. Но не ложную дорогу, а шоссе, по которому мы сейчас едем. Наверное, махнули рукой на наши ложные огоньки. Не исключено, что бомбили с поправкой на отклонение от огней влево. Причем попадания были точные, несмотря на то что ночь была хоть глаз выколи.

По расчетам Казаринова, они должны были подъезжать к Горкам, где справа от дороги на возвышении стоял памятник Кутузову. Не удержался, сказал:

– Я в этих местах бывал не раз. Кажется, вот-вот должны въехать в Горки?

– А мы в них уже въезжаем, – ответил лейтенант.

Шофер снизил скорость, обгоняя походную колонну. Напрягая зрение, Казаринов смотрел через стекло дверки машины. Он знал: сразу же после Горок, если его не заволокли тьма и падающий снег, должен показаться памятник Кутузову. Подумал о Григории: «Седой… Видимо, не знает, что Галина жива… А уж то, что у него родился сын, конечно, не знает.

Вот будет рад! Эта новость – дороже орденов!..» С этой мыслью Казаринов вытащил из правого внутреннего кармана пиджака партбилет, в котором лежала похоронка на Галину и свернутое вдвое письмо от нее, в котором она сообщала из партизанского тыла, что жива и здорова, что у нее родился сын. На ощупь вытащил из партбилета письмо, оставив в нем похоронку, и зачем-то переложил его в левый нагрудный карман пиджака.