Венецианское завещание

– Синьорина Дайнека, послушайте меня! Я – команданте Монтанья! Это мои люди, не нужно их бояться!

Она обмякла и успокоилась. К ее щеке снова приставили мобильник, она взяла его и тихо спросила:

– Что это было? Это правда вы?

– Это я, синьорина Дайнека. На вас напали и пытались похитить. Вас освободили мои люди, они вас проводят в отель. С вами все нормально? – частил команданте.

Дайнека оглядела длинноклювых гвардейцев. Они стояли рядом с ней навытяжку. Она протянула одному мобильник.

– Мне нужно найти мою подругу. Вы ее не видели?

Втроем они вернулись в проулок, где на нее напали. У стены дома лежало нечто бесформенное. Дайнека подбежала и склонилась:

Девушку подняли. Она посмотрела на Дайнеку безумным взглядом.

– С тобой все в порядке?

– Слава богу, – с облегчением вздохнула Дайнека. – Спасибо тебе, Фима. Если бы не ты…

– Брось… Я не могла оставить тебя в беде.

На ночь они оставили включенным ночник, который должен был поддерживать иллюзию безопасности.

Уверенность в том, что где-то поблизости находятся люди команданте, не давала успокоения. Напротив, ненужные воспоминания вызывали безотчетную тоску, и Дайнека ничего не могла с этим поделать.

За окном звучала страстная, надрывающая душу мелодия, деревянные ставенки не могли защитить от веселой агрессии беснующейся толпы.

Дайнека посмотрела на спящую Фиму. Отвернувшись к стене, она спокойно и ровно дышала.

Сентиментальное и слезливое настроение собирало воедино все обиды и разочарования, пестуя и подкармливая жалость к себе.

– Пустая, бессмысленная жизнь… Для чего? – тихонько причитала Дайнека, вытирая слезы рукавом футболки.

– Ты не спишь? – тихо спросила Фима.

– Нет, – ответила в нос Дайнека и высморкалась.

– Мне кажется, ты плачешь…

– Да, так… Не обращай внимания.

Фима помолчала, потом повернулась к ней:

Дайнека уткнулась лицом в подушку и затряслась меленько и жалко.

– Если тебе страшно… – сочувственно начала Фима.

– Дело не в этом, – прервала ее Дайнека. – Дело в том, что ничего у меня не получается в этой жизни. Пыжусь, пыжусь…

Фима неожиданно всхлипнула. Дайнека замерла.

– И у меня… и у меня тоже… – Фима безутешно заплакала, прижав лицо к подушке, совсем как Дайнека.

– Не надо, не плачь, Фима. Прости меня, это я виновата.

– В этом никто не виноват. – Фима вытерла глаза. – Это как лотерея, какой билетик вытянешь… Кому-то достается все и сразу. А мне – шиш на постном масле.

Дайнека вглядывалась в ее лицо. Оно на глазах менялось. На смену покорности и смирению пришла мятежная ярость и смертная тоска.

Фима тихо и нервно заговорила:

– Сколько помню себя, я все время ждала мать. Она уезжала и приезжала, и снова уезжала. Вербовалась на работу, замуж выходила, а меня оставляла как придется.