Вопреки судьбе, или В другой мир за счастьем

— И под вопросительным взглядом мужчины пояснила. — От Лианем, той самой, которая пропала много лет назад.

Его брови в удивлении взлетели ко лбу, мужчина почти забыл про яблоко и, когда попытался сцепить перед собой руки, взглянул на него чуть ли не с удивлением.

— Вкусное? — невольно вырвалось у меня.

— А? Д-да, вкусное. Этот сорт еще мой отец вывел, хотя его страстью все же были цветы.

— Что у меня? — похлопал он глазами.

— У вас какая страсть? Тоже цветы?

— У меня? Нет... — потом опомнился и исправился. — Не совсем. Я, конечно, их люблю и продолжаю дело отца по мере сил.

— Но моя страсть — поэзия, — и засмущался, будто мужику не сорокец, а как минимум шестнадцать.

— Оу! — только и могла сказать я. Неудивительно, что дело отца хиреет. — Очень необычно и интересно. А вы можете что-то прочесть? — Мне стало интересно. Может, у него и правда талант, а на беднягу ярмо цветочника повесить хотят. Хотя я в поэзии все равно мало разбираюсь, но сказать, нравится мне стихотворение или нет, уж точно смогу.

— Вам правда интересно? — изумился он.

Мужчина прокашлялся, собираясь с мыслями, но прочесть свои вирши так и не успел — в беседку вошла, а вернее — протиснулась, необъятного размера дама.

Сходство с Лианем у нее определенно было, но крайне отдаленное.

— Ты, что ли, письмо от Лианем принесла? — без приветствия начала она.

Да уж, как-то не так я представляла эту встречу.

— Я. Вот, держите, — достала из котомки бумажный треугольник и протянула женщине. Она его взяла и покрутила в руке.

— Так, значит, жива Лианем. Уже и Грейтель похоронили, а эта стервь все еще жива.

Я вспыхнула от негодования, но сдержала себя от резких слов.

Миарель грузно села на лавку.

Мне присесть не предложила, и я осталась стоять, краем глаза замечая, что Г аллену неприятна вся эта ситуация.

— Ну что ж, посмотрим, что пишет эта старая карга.

«Может, и старая, но точно получше вас», — внутренне кипела я. Было жутко неприятно видеть, что к замечательной Лианем относятся с пренебрежением и враждебностью.

По мере чтения женщина все больше хмурилась, а потом хмыкнула:

— Это ж сколько нужно иметь наглости, чтобы через столько лет просить за такую же потаскушку, как сама, а? Ни стыда, ни совести! Тогда жизнь всей семье испортила и сейчас подгадить хочет! — Тройной подбородок женщины затрясся, а от переизбытка чувств на лбу и над верхней губой выступила испарина.

— А ты что стоишь? — глянула на меня из-под насупленных бровей. — Думаешь, я буду помогать какой-то срамнице?!

Я и так стояла ровно, но после этой тирады будто кол проглотила. Отвечать на оскорбительные выпады? Ругаться с этой женщиной? Да помилуйте!

— Прошу прощение, что потратила ваше время зря, — произнесла сухо и холодно и вышла из беседки, а потом и из калитки.