Абандон. Брошенный город

Чистое безумие! – попытался отговорить шерифа Рассел.

– Не беспокойся. Она, может, в кости и легкая, но зато послушная и выносливая.

Иезекиль пришпорил своего мерина, и троица начала подъем.

Тропа уходила вверх, и трое всадников следовали по ней. Снег падал, налипая на все, что только можно, – дождевики, пальто и шляпы, лошадей, сбрую и приклады винтовок, – и вскоре они походили на троицу возникших из снега призраков.

Иезекиль ехал впереди, держась за луку седла и опустив голову против ветра. Другие не видели этого, но он улыбался. Как и несколько часов назад, когда на крыше Изумрудного дома ему открылась картина кровавой бойни, Шериф теперь чувствовал себя в своей стихии.

Весь последний год Кёртис пребывал в состоянии ступора, окоченения столь полного, что сам себе казался живым мертвецом. Нередко, и даже часто, лежа в постели с Глорией, он засыпал лишь за полночь, а то и ближе к рассвету, тревожимый яркими, живыми воспоминаниями о бурных, жарких, обильно политых кровью годах в Ледвилле, и его мозг включался на полную тягу, проясняя черты полузабытых лиц, пробуждая знакомые голоса.

И когда это получалось, слезы текли по его лицу, потому что вместе с ними возвращалось мимолетное ощущение свободы, вольности и безграничного потенциала, которое некогда дарило ему каждое утро. В Ледвилле прошлое никогда не преследовало Кёртиса, не затягивало его в омут бессонницы. Там всегда было только настоящее – яркое, стремительное, живое.

Однажды ночью ему вспомнилась неделя, проведенная с приятелями возле Крестед-Бьют. В другой раз – шумная, с потасовкой, гулянка по случаю Четвертого июля.

Потом он представил, как сидит в три часа ночи в каком-то паршивом салуне, накачанный до краев виски, и на плечах у него висят две проститутки, а напротив – бледнеющие физиономии партнеров на последней сдаче, застывшие при виде пары хромированных «Смит-Вессонов» с перламутровыми рукоятями, предъявленных в придачу к флешу у него на руках и для подкрепления его притязаний на банк. А иногда он просто лежал, вызывая из памяти лица – шлюх, к которым питал когда-то слабость, мужчин, с которыми дрался и которых любил, убивал и хоронил, – любуясь их чертами, смакуя запретные запахи и наслаждаясь подзабытыми звуками со сладкой и пронзительно-щемящей ностальгией.

Особенно часто уснуть шерифу не давал Гас. Губы его беззвучно шевелились в темноте, когда он разговаривал с ним, говорил за двоих – и за себя, и за сына, – ведя неторопливые беседы о Боге и любви, о лошадях и оружии… Однажды, проснувшись среди ночи, Глория спросила: «Ты с кем разговариваешь?» И Зек солгал, сказав, что, должно быть, просто бормотал что-то во сне.