Чехов. Книга 10. Грехи отцов

— Я не имею светлой силы, — напомнил я.

— Но есть же такие душеправы, которые не учились лекарскому делу. Которые только языком трепать умеют. Вот ты таким и станешь. Будешь с умным видом рассказывать о том, в чем не разбираешься. И все тебе будут верить. Особенно, если ты брюки нормальные наденешь.

Я посмотрел на свои пижамные штаны и усмехнулся.

— Вы умеете вселить уверенность в себя, Любовь Федоровна. Я это очень ценю. Но хочу вам напомнить, для чего вы вернулись.

— Я вернулась потому, что кольцо не дало мне умереть, — тихо возразила женщина.

— Оно могло бы отправить вас за грань. Но не сделало этого. Потому что вы сами предпочли остаться здесь. Вы оставались на границе, потому что сами выбрали этот мир. Этот город. Этот дом и близких, которые в вас нуждаются.

— Н… нуждаются? — повторила женщина, запинаясь.

— Вы нужны нам всем. Мне, Фоме, Арине, Лаврентию и…

— Призраком я была полезнее! — выпалила женщина. — Я могла пускать слухи, заботиться о доме…

— Но я так рад, что вы живы. И плевать мне на пользу, когда я могу взять вас за руку. Зато теперь, к тому же, вы не сможете так запросто заходить ко мне в спальню по утрам. Это ли не прекрасно?

Мы помолчали какое-то время, а потом женщина спросила:

— Ты думаешь, я смогу достойно прожить новую жизнь?

— Я уверен, что сможете, Любовь Федоровна. А если нет, то всегда можно будет начать писать книжки и печатать их в периодике по главам. Я слышал, что в желтой прессе такое востребовано.

— Ну, уж до такого я не опущусь, — отмахнулась женщина. И добавила: — Зови меня Людмилой Федоровной Яблоковой. Это теперь мое имя.

Глава 26 Спокойное утро

Проснулся я оттого, что Фома осторожно тронул меня за плечо и тихонько уточнил:

— Вашество, вы здесь всю ночь спали?

— Большую ее часть, — признался я. — Людмила Федоровна составила мне компанию…

— Эво-о-она как, — протянул Фома.

И я поспешно произнес:

— Я не о том! Мы с ней устроили поздний ужин. А затем…

Я широко зевнул и посмотрел на часы. Было еще рано. Даже бабушка не просыпается в такое время, а значит, я успею убрать за собой постель и привести себя в порядок.

— Павел Филиппович, а вы не знаете, что не так с этой Олюшкой, которую Софья Яковлевна поставила приглядывать за нашей женщиной? — спросил вдруг Фома.

— А что случилось? — осведомился я, тут же став серьезным.

— Она всю ночь стояла в углу комнаты и смотрела на меня. Жутко так, не отрываясь… Я поначалу притворялся, что не вижу ее, но потом она подошла ближе и мне стало совсем не по себе.

— И что было дальше? — поинтересовался я, складывая одеяло.

— Я ей сказал, что это неприлично — ко взрослому парню в комнату заходить и пялиться на него. И что если она продолжит, то я на нее княгине пожалуюсь.

Питерский поморщился:

— Не очень. Девчонка не поняла, что я говорю это ей.