Географ глобус пропил

 – Знаешь, что хочу тебе сказать… Маша – это не Люся Митрофанова. Ей не нужны подвиги. А мне не нужна тюрьма. А тебе не нужен уютный гробик.

Овечкин не отвечает, глядя в сторону. Я закуриваю.

– Да я понимаю, Виктор Сергеевич, – наконец говорит Овечкин.

Чебыкин на склоне мелькает между стволов. Он всё бегает от кружки к кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – берёзовому соку.

Мы возвращаемся в глубоких сумерках. Мы шагаем по озёрам через блещущие, прозрачные и яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые мы бережно несём на весу, – светящаяся вода. Над просекой, как зелёная карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит брёвнышки, чтобы можно было сесть вокруг костра. Градусов варит ядрёную гречневую кашу с тушёнкой. Маша и Люська держат над костром вёсла, на металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Вёсла похожи на опахала, а костёр – на высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы сейчас было эротично… – над кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

– Дэцыл, – соглашается Борман.

Мы выпиваем водки. Хмель легко пробирается в голову и словно окутывает тело тонкой горячей тканью. Острее ощущается холод, но от него никто уже не мёрзнет. Все ухайдакались за день, все усталые, все молчат. Но молчание у огня объединяет нас прочнее, чем все развесёлые базары. Я знаю, что обозначает это молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, затерянность в тайге. Оно обозначает наше общее одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора на Поныше.

Немногословно расходимся после ужина. Я ухожу побродить глубоко в лес, закуриваю. Лес – словно дворец без свечей, с высокими сводами, с отшлифованным до блеска паркетом. Ощетинившееся звёздами небо закрыто еловыми вершинами. Оно просеивается вниз полярным, голубоватым светом. Я стою и слушаю, как в полной тишине беззвучно течёт время, текут реки, течёт кровь в моих жилах. Огонёк моей сигареты – единственная искра тепла во вселенной.

Когда я возвращаюсь, навстречу мне попадается Маша. Я очень ясно вижу её в темноте. Мы молча глядим друг на друга. Я помню её слова: не прикасайся! Мы осторожно огибаем друг друга и расходимся. Но, сделав пару шагов, я останавливаюсь и оборачиваюсь. Маша тоже стоит и смотрит на меня.

– Иди ко мне, – наконец зову я.

Маша медлит, а потом идёт ко мне. Я чувствую, что словно бы лёд скользит под моими ногами, и я проваливаюсь в любовь, как в полынью. Я обнимаю Машу и целую её. В холоде вселенной, где погас последний уголёк моей сигареты, я чувствую тепло Машиного тела под одеждой, тепло её волос, её губ. Я расстёгиваю ремень её джинсов и оголяю её бёдра – такие неожиданно горячие. Я тяну Машу вниз, и она поддаётся.