Географ глобус пропил

Однако никакого гвоздя в его подошве нет. От сапога тянется жёсткая толстая нить. Мы подходим ближе и глядим в изумлении. Чебыкин присаживается на корточки и выдёргивает из резины длинную ржавую жилу колючей проволоки.

– Да она ж тут везде!.. – пристально вглядываясь в бурьян под ногами, говорит Борман. Мы тоже смотрим на землю. Среди бурой листвы и гнилых стеблей репейника ползут, извиваясь, рыжие шипастые железные нитки. Демон присвистывает.

– Да это ж не деревня, а зона! – тихо говорит Овечкин.

Люська вскрикивает и зажимает рот ладонью.

И вправду: мы – в брошенном лагере. И от этого мир словно нахмуривается. Облака бегут – словно хотят побыстрее уйти от этого места. Река не течёт – неудержимо утекает отсюда. Солнце заслонило лицо локтем. Даже утёс, выдвинувшийся из дальней горы, словно прикрылся плечом. Эта земля зачумлена.

– Да ладно! – злобно говорит Градусов. – Чего тут охать!

Мы идём по брошенному лагерю. Здания окружены грудами щебня и битого кирпича. Крыш нет. Внутри кучи мусора, полусгнившие балки, рухнувшие стропила. Блестят осколки стекла. Корёжится выдернутая, изогнутая арматура. Кое-где громоздятся ржавые остовы каких-то машин. Облака все бегут и бегут над облупленными, выщербленными стенами. В проёмы окон всовываются голые ветви. Запустение. Тоска.

– Люди ушли, а их тоска осталась, – вдруг говорит Маша.

В кустах, как обломки затонувшего корабля в водорослях, чернеют разные железяки: обводы автомобильных колёс, трубы, какие-то смятые конструкции, проржавевшие котлы. Кое-где нам встречаются большие, сплошь заросшие прямоугольные ямы – видимо, тут стояли бараки. В одном месте вверх дном лежит кабина от грузовика. В другом высится целая гора двухэтажных нар, сквозь которую проросли тонкие берёзки. То и дело наш путь пересекают бурьяновые полосы заграждения, на которых, как бакены, лежат рыжие колпаки фонарей.

– Вот времена-то были, а, Географ? – говорит мне Градусов.

– Ваще жара, – соглашается Чебыкин.

– Я бы здесь умерла, если бы сюда попала, – признаётся Люська.

– У нас в деревне один мальчик сидел в тюрьме, – говорит Тютин. – Так, рассказывает, ничего, жить можно.

– Жить можно где угодно, – замечает Маша.

– Я бы, блин, отсюда сразу в побег ушёл, – заявляет Градусов.

– Ну и сдох бы в тайге.

– В тайге-то эротичнее, чем здесь, – говорит Чебыкин.

Мы попадаем к массивному одноэтажному зданию, по окна врытому в землю. На его крыше растут кусты.

– О, карцер! – делано беззаботно говорит Градусов. – Кондей!

Я чувствую, как по всем нам промахнула волна жути. Словно гуляли по заброшенному кладбищу и вдруг увидели свежеразрытую могилу.

Первым сквозь решётку на входе в карцер пролезает Чебыкин.

– А-а! Тут скелет прикованный!.. – гулко кричит он изнутри.