Хозяйка Мельцер-хауса

Мельцер охотно разъяснил, что существует огромный рынок бумажных тканей, из которых можно шить – в зависимости от качества ткани – практически все что угодно – от подгузников и корсета до униформы, рюкзаков и противогазов для лошадей. Стирать эти вещи, к сожалению, нельзя, но в этом отношении еще многое можно усовершенствовать.

– Я слышал, сейчас на фабрике работают даже военнопленные.

– Верно, – ответил Мельцер. Некоторые виды работ женщины и старики просто не могут выполнить, например, поднимать тяжелые бумажные рулоны и вывозить тюки с тканью. Даже внизу, у паровой машины, Мельцер предпочел бы видеть не изможденных стариков, а молодых парней.

Правда, их надо кормить, а едят они в три горла, что довольно накладно. – Кроме того, к ним приставлены охранники, солдаты тыла, которые следят за тем, чтобы никто из пленных не сбежал. Спят они не здесь, а на механическом заводе.

Бройер задумчиво кивнул и некоторое время молчал, сидя в кресле. Затем он наклонился вперед и осторожно поглядел на дверь: не подслушивает ли кто-нибудь из слуг.

– Послушай, Иоганн, – прохрипел он. – Меня радует то, что происходит с твоей фабрикой.

У меня дела идут не так хорошо.

Мельцер озадаченно посмотрел на него. До него уже доходили слухи, что банкирский дом Бройера долго не продержится. В этом не было ничего удивительного – многие банки столкнулись с трудностями, война истощила капитал, иностранные операции стали невозможны, а внутренняя экономика была в упадке.

– Ничего, все образуется. – Мельцер ободряюще похлопал Эдгара Бройера по плечу. – Ну, когда же закончится эта проклятая война.

Мария Йордан расстелила на кровати голубое шелковое вечернее платье, прикидывая, какие швы ей придется распарывать.

Ткань была нежной и дорогой, настоящий китайский шелк – такого сейчас нигде не купишь. Какое счастье, что молодая жена Хагеманна похудела, а не прибавила в весе, потому что из швов больше ничего нельзя было выпустить. Ушить платье было несложно: для этого достаточно обладать хорошим глазомером и ловкостью рук. Она села на стул у окна, взяла специальный нож и начала распарывать швы на талии. В комнате было прохладно, на улице задувал ноябрьский ветер, а печь оставалась холодной. Мария Йордан натянула поверх блузки вязаный шерстяной жакет, но руки все равно мерзли. Было неприятно работать шершавыми от холода пальцами, особенно когда имеешь дело с шелком, потому что тонкая ткань прилипала к каждой, даже самой маленькой неровности кожи.

– Герти! – раздалось в салоне. – А что с завтраком?

Молодая госпожа фон Хагеманн провела в своей квартире, вопреки правилам, два дня и две ночи и – о чудо – даже выплатила непогашенную зарплату горничной и камеристке.