Хозяйка Мельцер-хауса

Это был детский взгляд, который показался Мари очень трогательным: в нем были испуг и глубокая печаль.

– Ты думаешь… сжечь?

Китти оглядела гостиную, и на мгновение ее взгляд задержался на изображающей заснеженный пейзаж картине, которая красовалась в золотой рамке на красных обоях, затем с грустью посмотрела на свою маленькую сумочку, расшитую бисером, которую она положила на кресло.

– Да, – прошептала она, сделав глубокий вдох, почти похожий на всхлип. – Да, это будет к лучшему… Знаешь что, Мари? Как жаль, что нельзя любить двух мужчин одновременно.

– Китти! – одернула ее Мари.

 – Только не говори ничего Лизе или маме. Такие отношения могут быть в богемной среде среди художников, но я не думаю, что твой Альфонс понял и принял бы их.

– Жерар, наверное, тоже, – произнесла Китти с мечтательной улыбкой. – Да, уж он тем более не понял бы.

Она взяла сумочку, открыла ее, вынула кружевной носовой платок и высморкалась. После этого Китти достала крошечный бледно-голубой флакончик духов, отвинтила золотистую крышечку, капнула капельку на запястье и протянула Мари руку.

– Райский аромат, Мари. Нотки бергамота и амбры.

Понюхай-ка…

Мари не проявила никакого желания вдохнуть райский аромат, поэтому Китти убрала руку и достала из своей сумочки сложенное письмо.

– Сделай это ты, Мари, – жалобно попросила она. – Я не могу этого сделать. Он пишет так мило. Ах, я же знаю, что больше никогда его не увижу. И все же я очень рада, что он не умер.

Китти промокнула глаза носовым платком, но не заплакала, и Мари с облегчением вздохнула. Китти продолжала говорить без умолку о том, что после войны они с Альфонсом обязательно отправятся в путешествие по Италии – Милан, Рим, Неаполь.

Он ей это твердо обещал. Они увидят Везувий, а затем Сицилию. Возможно, съездят и в Африку. И Марокко, должно быть, очень интересная страна. Конечно, Египет, пирамиды Мари неохотно взяла на себя обязанность избавиться от Corpus Delicti. Сначала она хотела, чтобы Китти сама это сделала, но боялась, что та спрячет письмо в швейный ящичек. Дав согласие на помощь, Мари почувствовала облегчение.

– Я уже говорила тебе, что Хенни подтягивается на всех стульях и креслах. Еще несколько дней, и она побежит. Я сейчас же напишу длинное письмо Альфонсу и приложу к нему несколько рисунков.

И сфотографирую свою крошку…

Она обняла свою любимейшую Мари, бесконечно благодаря ее, попросила никому не рассказывать о письме, в особенности строгой и патриотически настроенной Элизабет. Китти заметила, что сестра в последнее время изменилась: на ней положительно сказался переезд.

– Собственно говоря, я тоже с удовольствием вернулась бы сюда, – проговорила она с задумчивым видом. – Но пока этот постылый лазарет уродует виллу, я уж лучше останусь на Фрауэнторштрассе.