Хозяйка Мельцер-хауса

Некоторое время он возился с замочком, ему мешали завитки темно-каштановых волос на ее затылке, и только когда он их убрал, цепочку удалось застегнуть. Она все еще была теплой от его кожи. К ней был прикреплен крошечный черный кулон, но она не видела, что на нем было изображено. Он, конечно, тоже был из серебра, потому что покрылся черным налетом.

– От… от твоей матери? Григорий, ты хочешь подарить мне цепочку, которую дала тебе твоя мама?

Она была так тронута, что слезы навернулись ей на глаза. А может, он обманывал ее и где-нибудь украл украшение? Или он сказал правду? Ах, да ей было все равно, потому что он подарил ей серебряную цепочку.

Ей, маленькой Ханне, девочке на побегушках, девочке из бедного квартала.

– Когда война закончится, они отправят нас назад. В Россию. Moja rodina mein Cheimat. Ты поедешь со мной, Ханна. Ты хочешь?

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное. В Россию? С ним? О, она поехала бы за ним куда угодно: в Россию, в Сибирь, даже в ад. Только бы оставаться рядом…

– Да, – прошептала она. – Да, я хочу поехать с тобой. Когда война кончится. Но когда это будет? Иногда я думаю, она будет длиться вечно.

Григорий поправил кулон и старательно застегнул ее блузку. Это далось ему нелегко, потому что пуговицы были очень маленькие, а руки у него были грубыми и мозолистыми от работы с лопатой, которой он бросал уголь в печь.

– Война не вечна. Ne vsegda budet woina. Когда война закончится, мы будем жить в Петрограде. Это красивый город… там много воды, много рек… каналов…

Она застегнула пальто и прижалась к нему. Пора было уходить, они не могли задержаться здесь надолго, иначе сотрудники фабрики заподозрили бы что-то неладное.

Да, он часто рассказывал о Петрограде, своем родном городе. О царе, который часто останавливался в своем дворце, о могучей реке Неве, о своих родителях, которые вели там какую-то торговлю, но какую, она не поняла.

– Ты моя schena. Моя жена. Ljublju tebja… я люблю тебя, Channa… na vsegda… навсегда.

Его рука скользнула под пальто и нащупала сквозь юбку то место между ног, которое она до сих пор не позволяла ему трогать. В этот раз Ханна не сопротивлялась, но как только новое ощущение пронзило ее тело насквозь, она поняла, что вот-вот совершит ужасную глупость.

«Мари, – подумала она. – Я должна сказать об этом Мари».

Однако это было невозможно. Мари, дорогая, нежная Мари, та камеристка, которая раньше сидела рядом с ней на кухне… Ее больше не существовало. Мари теперь стала молодой госпожой, дававшей ей мудрые советы…

– Оставь… нет… – сопротивлялась она. – Надо идти. Ты первый, Григорий!

Он послушно убрал руку, но снова обхватил ее и прижал к себе, что-то бормоча. Скорей всего, он проклинал разлуку, которую им приходилось переживать каждый день.