Хозяйка Мельцер-хауса

Отмечал ее дар все схватывать на лету, ее ловкие руки, ее способность все предугадывать. Никто никогда не обращался с ней с таким уважением, как молодой доктор Мёбиус. Иногда он вступал с ней в разговор, когда они готовили вместе процедурную, а доктор Грайнер был где-то в другом месте. В такие минуты ей казалось, что ее сердце билось слишком быстро и беспокойно и она должна остановить его. Никогда он не приводил ее в замешательство, не ставил в неловкое положение и не вызывал смущение, неизменно оставаясь спокойным, приветливым и дружелюбным.

Она гордилась тем, что он доверял ей вещи, которые не расскажешь малознакомому человеку. Так она узнала, что его отец был сапожником, что он начал изучать медицину стараниями своего духовника, который был пастором в небольшой деревушке, где он вырос, что он жил в комнате на чердаке, по соседству с музыкантом, игравшим на рояле Бетховена, и музыка так пленила его, что он в какой-то момент хотел бросить все, чтобы стать музыкантом… О, как же она понимала его, ведь она так погружалась в книги, что даже тайком начала писать. Да, она хотела стать писателем, но теперь ее самой большой страстью стала медицина, и – о чудо – доктор Мёбиус всячески поддерживал ее стремление закончить школу и поступить в университет, чтобы ее изучать.

Когда он в первый раз взял ее за руку, ее пронзил такой жуткий страх, что она чуть было не убежала. Она помнит, как это произошло: они тогда были одни в процедурной, но в любой момент могли войти медсестра или доктор Грайнер.

– Вы бесконечно много для меня значите, Тилли, – тихо произнес доктор Мёбиус.

 – Пожалуйста, не пугайтесь моей откровенности. Я больше никогда не заговорю об этом, если вы запретите.

Она молча стояла перед ним, смотря ему прямо в глаза, и не знала, что ответить. Тогда он наклонился и осторожно коснулся губами ее руки. Это было как дуновение ветерка, как трепетание бабочки, а она задрожала как осиновый лист, потому что это прикосновение вызвало в ней, в ее теле, целую бурю чувств. Когда вслед за этим распахнулась дверь, в которую ввезли раненого, ей пришлось хорошенько напрячься, чтобы взять себя в руки и работать как всегда.

И хотя она так и не дала ему ответа, они стали связаны друг с другом, и отныне любой взгляд, любое движение, любая улыбка между ними приобретали значительность. Иногда они оставались наедине – что, к сожалению, случалось слишком редко – и могли сказать друг другу несколько слов. Ничего больше. Однако это были слова, которые опьяняли и делали ее счастливой, не давали ей спать по ночам, а утром навевали сладкие, пугающие ее грезы.