Хозяйка Мельцер-хауса

Возможно, уже сейчас ей прикажут очистить дорогу, ведущую к заднему входу. Пока не было ни дворецкого, ни садовника, вся тяжелая работа сваливалась на ее плечи, в то время как Августа возилась с детьми, катала их на санках и лепила снеговиков. Вилла превратилась в детский сад, в доме были не только малыши Августы, но и близнецы, которые уже бегали на своих толстеньких ножках. А маленькая Генриетта, которую звали не иначе как малышка Хенни, ползала быстрее, чем остальные могли ходить. Нет, на самом деле она была несправедлива, ведь ей очень нравились малыши. Вот только сейчас у нее не было ни малейшего желания слушать их радостные крики.

На кухне Эльза с Брунненмайер сидели и судачили о нравах в лазарете: у одной медсестры сейчас были шашни с офицером. Ханна сняла пустую кастрюлю с тележки и отнесла ее к раковине, тщательно вымыла теплой водой, которая всегда была в судке на плите, и поставила ее на свое место. Поскольку женщины не обращали на нее никакого внимания, она прокралась к задней лестнице и, стараясь ступать как можно тише, поднялась на четвертый этаж, где находились комнаты прислуги.

Если бы у нее было всего полчаса, она бы бросилась в свою постель и зарылась с головой в подушки, натянув на себя одеяло.

Лежала бы в этой темноте, где ее никто бы не смог найти, и просто выла. Выла от горя, бессильной тоски, отчаяния до тех пор, пока в ней не осталось бы ни одной слезинки. После этого ей стало бы лучше.

Когда она тихонько открыла дверь каморки, то, к своему полному изумлению, увидела там Марию Йордан.

– Что вы делаете в моей комнате?

Йордан вздрогнула, увидев вошедшую Ханну, но быстро взяла себя в руки.

– Это твоя комната? – спросила она, поднимая брови, как это делала фройляйн Шмальцлер, когда ей что-то не нравилось.

 – Я прожила в этой комнате добрых двадцать лет, моя дорогая. Так что если уж на то пошло, то это скорее моя комната, чем твоя.

Ханна больше не понимала этот мир. Конечно, вначале ей пришлось делить эту спальню с Йордан, но потом ту перевели в дом фон Хагеманнов, и Ханна осталась в комнате одна.

– Вам… Вам нечего здесь делать! – в бешенстве воскликнула она. – Вы больше не работаете на вилле.

Мария Йордан спокойно раскрыла свою голубую дорожную сумку и стала разбирать вещи.

Для начала она выхватила стопку свеженакрахмаленных длинных ночных сорочек и положила их на вторую кровать, которая была свободна. Вслед за дюжиной носовых платков она достала три пары шелковых чулок, длинные панталоны с выглаженными кружевами…

– Вы не имеете никакого права раскладывать здесь свои вещи! – рассвирепела Ханна и схватила ночные сорочки, чтобы запихнуть их обратно в дорожную сумку.

– Я здесь работаю, а значит, и живу здесь! – упорствовала Йордан, отбирая свои ночные рубашки.