Конец сказки

И теперь, когда того наконец не стало – он снова повернулся к общей схватке. Кащей там, поди, уже злится на него, что столько времени за одиноким воином прогонялся.

Неловко перед покровителем.

Не торопясь, даже как-то смакуя, Горыныч принялся рассматривать поле бранное. С одной стороны – река протекает, Итиль полноводный. С другой – лес стеной стоит. С третьей – городок раскинулся, Костромой прозывается.

А между всего этого – люди кишмя кишат, пырялками железными друг друга пыряют. Тьмы и тьмы, легионы целые. За всю свою жизнь, за двести с гаком прожитых лет не видал еще Змей Горыныч такого полчища.

В самых огромных на свете городах столько не живет. Целую страну можно этакой ордой населить, царство-государство.

Не очень большое, правда.

Куда бы полететь сначала, куда бы крылья направить? Кого пожечь, кого сожрать?

Может, поймать какого-нибудь человечка и не спеша оторвать ему ручки и ножки?

Рев Змея Горыныча разнесся над полем, перекрыл шум битвы. Чудовище набрало воздуху в грудь и щедро выпустило пламя. Загорелась трава, запылал подлесок. Снова поднялись клубы черного дыма, окутали своих и чужих.

– Кхуй-кхуй, проклятый, ужо пожалуюсь на тебя царю! – разозленный, погрозил кулаком хан Калин.

Он в это время как раз брал в очередной раз княжескую ставку – каменистый холм, на коем разместились шатры Всеволода, да сынов его. И в этот раз хорошо у него все шло, просто на загляденье. Целая ватага татаровьев обрушилась на русов – и с той стороны, и с этой. Все отборные, молодцеватые, крутоусые. Одни верхом, а другие и пешком, да так сочетаются изрядно, что и не надо лучше.

А пособить владимирцам в этот раз и некому – ни тиборчан рядом нет, ни муромчан, ни ушкуйников, ни булгар, ни еще хоть кого-нибудь.

Все где-то еще застряли, на других противниках.

– Ого, князь великий, снова встретились, ага! – гортанно закричал Калин, вырастая посреди холма, прыгая туда в сапогах-скороходах. – Вот он я, снова! Рад ли мне, собака?!

– От собаки татарской слышу! – огрызнулся Всеволод, прикрываясь расколотым щитом. – Дунайка, а ну, в конуру его загони!

Дружинные обступили своего князя кольцом тесным. Щетинились мечами, не подпускали проклятущего хана. А тот-то уж глумился, похохатывал, руки в боки уперев.

Оказалось его татаровьев здесь как бы не впятеро больше – куда там против такой силы сдюжить!

Правда, на другом краю холма рубились с ними несколько всадниц – то поляницы ударили татаровьям в спину. Но была-то их и всего-то горсточка – семь или восемь молодиц. Одна за другой они падали с коней, покуда не осталась последняя – Божедарка Юрьевна, дочь половецкого хана.

Эта сражалась искусней всех. Во всем войске она, пожалуй, одной только царице Синеглазке и уступала.