Конец сказки

Битый час ведь уже в поднебесье витают! Силы почти закончились, руки омертвели, пальцы вот-вот отвалятся!

– Эй, бабай, на землю меня спусти! – закричал Акъял. – Слово дам, что не трону, не убью!

Жаждал по-прежнему батыр отомстить за Урмана и Тау, верных своих побратимов. Да только умирать ему ради мести хотелось не очень-то.

Жить ему хотелось. В Булгарию родную вернуться с почетом и славой. Богатым стать. Жениться, быть может, остепениться. Взять за себя дочь какого купца, а то вдову молодую.

Их после сегодняшней битвы много будет.

Только вот не прислушался к его словам Джуда.

Он ведь тоже не понимал ни по-русски, ни по-булгарски.

Ровно с собакой говоришь.

Но слабели руки Акъяла все больше. Сабля казалась тяжелей свода небесного. Еще немного – и просто вывалится, упадет… а там уж дунет на него колдун, как на побратимов дунул.

Смерть придет позорная, бесславная. Придет День стояния, протрубит дважды Исрафил – и то-то стыдно будет Акъялу, когда отец спросит, какую гибель он принял. То-то стыдно будет, когда спросят Урман и Тау, прикончил ли он проклятого колдуна.

Такой гнев взял Акъяла при этой мысли, что решил он – пропадать, так уж вместе!

И пырнул Джуду саблей.

Крошечный старикашка заверещал, как заяц. Кровь заструилась по клинку – густая, темная.

Да только подохнуть-то он не подох. Насквозь его Акъял пронзил – ан живет, не помирает!

Только больно ему нешуточно. Повело летучего карлу сразу вбок, по бороде слюна потекла, изо рта словеса посыпались злые, матерные. Начал было воздуху в грудь набирать, чтоб отплатить батыру, да Акъял уж саблю выдернул… и сызнова ударил!

Полоснул колдуна теперь по горлу, выю перерезал. Забулькал Джуда, заклокотал, уже и не болтая, и не колдуя, а едва держась в поднебесье.

Поразило Акъяла, что он так живуч. Батыру уж самому-то выжить и не мечталось – он теперь о том лишь думал, чтобы колдуна с собой прихватить.

Еще раз рубанул! И еще раз! Жил Джуда, не помирал – только кровью сам покрылся, и Акъяла облил.

Страшно много ее оказалось в этаком крохотном человечке.

От боли у Джуды в голове помутилось. Проклиная Акъяла уже только мысленно, не владея языком и гортанью, он с остервенением думал, какой же этот богатырь все-таки глупый.

Трижды, семижды глупый! Почему он все понять не может, что не убить Джуду таким образом?! Быть ему теперь до гробовой доски калекой безгласным, уродом изрезанным – но жить он будет, покуда склянка не разобьется!

Ненавистный безумец! Превозмогая боль, отрешившись от всего прочего, выпучил Джуда глаза, закрутил ими, словно сова – и послал Акъялу проклятье страшное, проклятье смертное.

Ударил тот в последний раз – и разжались руки батыра.

Только вот… в последний раз Акъял ударил не самого Джуду. Не хватило чуть-чуть замаха.