Не прощаюсь

У девушек не бывает такого внимательного, медленного взгляда и таких морщинок у рта.

Он щелкнул каблуками, назвался, ничего больше не объясняя, да в том и не было нужды.

– Это наш человек, – выпалил Веня. – Еще один. Ты, Зина, напои его пока чаем, а я за Иваном Климентьевичем сбегаю.

Хотел сразу и бежать, но женщина остановила, удержав за рукав.

– Зинаида Андреевна Грузинцева, – сказала она гостю. – Вениамин, ты никуда не побежишь, пока не наденешь шапку и не возьмешь перчатки. Утром я не проверила, а ты и рад. Восемь градусов на термометре.

– Госсподи, Зина, что я, маленький?

Мальчик смущенно поглядел на Романова, но взял и шапку, и перчатки. Понесся вниз через две ступеньки.

– Прошу вас. – Грузинцева отступила, давая гостю войти. – Раздевайтесь, проходите в гостиную. Вы, я вижу, с вокзала. От вас паровозом пахнет. Это хорошо.

– Почему хорошо? – спросил Алексей, думая: какой цепкий у нее взгляд. Не экзальтированная и не дура.

– Значит, вы только что приехали. Не чекист. Я всё время боюсь, что Вениамин приведет какого-нибудь подсадного.

Правильно боитесь, мысленно ответил Романов.

– Зачем тогда разрешаете ему… заниматься такими вещами? – Он сделал неопределенный жест. – В самом деле, может скверно кончиться. Ваш брат меня совсем не знает. Мало ли, что я такое? Запретите ему. Я вижу, он вас слушается.

– Да, он привык меня слушать. Когда мы остались без родителей, ему было двенадцать, а кроме меня никого. Но Вениамин уже не ребенок. Сейчас такие времена, что мальчикам нужно рано становиться мужчинами. Что я ему скажу? «Пускай всё гибнет, а ты сиди тихо, целее будешь»? Так мужчинами не становятся. Хотя, конечно, очень за него страшно… Вы садитесь, я сейчас.

Он оглядел комнату. Гостиная как гостиная, но есть две необычности. В углу нечто вроде киота, но в нем, подсвеченные лампадой, не иконы, а фотографии. Мужчина с женщиной (верно, родители) и военный с академическим знаком на кителе. Должно быть, покойный муж, хоть для Зинаиды Андреевны, пожалуй, староват. Второй необычностью была пишущая машинка с разложенными рядом стопками бумаги. Подойдя, Романов прочел начатую, но недопечатанную строчку: «МАРАТ: За каждую слезу, пролитую тобой, бедная труженица, аристократы заплатят каплей, нет, бочкой крови! Довольно ты страдала! Теперь для народа настало время утешения и расплаты!»

– Я зарабатываю перепечаткой пьес для театров, – раздался за спиной голос Грузинцевой. Она вошла так тихо, что Романов не услышал. В руках у хозяйки был поднос: чашка чая, несколько ломтиков хлеба, масло. Для голодных времен недурно. – В основном сейчас ставят всякую революционную чепуху, зато дают трудовой паек и даже приплачивают. Я научилась хорошо печатать, без помарок. Этим и живем.