Незапертая дверь

Он сидел возле ее кровати после операции и, когда смотрел на ее белое, измученное, изнеможенное лицо, когда взял ее почти невесомую руку… заплакал. От жалости и от любви. Да, от любви.

Вышел на улицу, стрельнул сигарету, своих почему-то не оказалось, курил и рыдал.

Мимо проходили люди и, вздыхая, отводили глаза. Больничный двор – место горя. Не только надежды, но и беды. Кто знает, что там у этого симпатичного и модно одетого дядьки? Дети, жена, родители? По кому он плачет, этот крепкий мужик?

Как он любил Любашу в эти минуты! Как просил небеса дать ей здоровье! Как умолял того, кто всем этим ведает, поберечь, сохранить его Любу! Наказать его, а не ее! Он был готов на все, абсолютно на все, только бы… Люба жила.

Как он тогда доехал до дома? Как не разбился? Шатаясь, как пьяный, выполз из машины, нащупал в кармане ключи, уронил их в снег, вернее, в мерзкую смесь талого снега, грязи и реагента.

Нашел. Поднялся, открыл дверь, включил свет, прошелся по квартире не снимая обуви – плевать на все. Плюхнулся в кресло и завыл. Страшно завыл, звериным воем.

Встал за бутылкой – надо напиться. Необходимо. И тут увидел на полу грязные растекшиеся подтеки. Растерянно посмотрел на ноги – с ботинок еще подтекало.

Испугался. Чего – сам не понял. Но скинул ботинки, поставил их аккуратно на коврик у двери, схватил швабру и стал мыть полы. Тер до остервенения.

Запыхался. Вымыл тряпку, вымыл ботинки. Снова сел в кресло. Отдышался. Пить расхотелось. Налил себе чаю.

Надо быть сильным. Иначе не сдюжить. Не пить, напиться – самое легкое, для слабаков. А он не слабак.

Он вытащит жену. Обязательно вытащит.

И вот тогда он впервые ей скажет о том, как он ее любит.

А раньше не мог? Чего он ждал все эти годы?

Все она знала. Все чувствовала. Причем сразу, как только он загуливал. А это бывало частенько.

Она не страдала, нет. Когда не любишь, чего страдать?

Она знала: он ее не оставит. Слишком дорожит тем, что они вместе создали: домом, уютом, красотой."

"Он не унижал ее, не оскорблял, не причинял боли. Свои измены скрывал и был уверен, что ей ничего неизвестно.

Наивный! Ей наплевать, но отрадно, что думал о ней – скрывал, боялся, осторожничал.

Пусть развлекается. Впрочем, после шестидесяти угомонился. Устал. Сам смеялся: «Я как тот язвенник – сижу на диете, но меню еще читаю!» И все шутил, что ушел из большого секса. Дуреют мужики к старости. Даже самые умные, и те дуреют. А он в зрелости успел нагуляться. Нагулялся и успокоился, угомонился. Целыми днями дома, выходит, ей повезло? Сил-то почти не осталось, а скольких немолодых женщин безжалостно оставили на пороге старости? А она, Люба, спокойна: все пройдено. К тому, что он теперь дома, она не привыкла, сначала было сложно, а потом ничего, вошло в свою колею, с ее-то терпением.