Песнь об Ахилле (ЛП)

— Чтили меня? Ни один из них не встал на мою сторону в споре с Агамемноном. Ни один, — горечь его тона поразила меня. — Они стояли в стороне и позволили нанести мне оскорбление. Словно он был в своем праве! Я бился за них десять лет, и отплатили мне нанесенным оскорблением. — Глаза его потемнели. — Они сделали свой выбор. Я и слезинки не уроню по ним.

С берега прилетел треск ломающейся мачты. Дым стал гуще, все более кораблей горело. Больше людей гибло. Они проклянут его, приговаривая тем самым к темнейшим глубинам Аида.

— Они глупцы, это так, но все же это наши люди!

— Наши люди — мирмидоняне. Остальные пусть сами о себе беспокоятся, — он пошел было прочь, но я удержал его.

— Ты разрушаешь свою славу! Тебя не станут любить, тебя возненавидят и проклянут. Прошу, если ты…

— Патрокл, — слово упало остро, как он еще никогда со мной не говорил. Взгляд был тяжел, и голос его был как судейский приговор. — Я не стану этого делать. Более не проси.

Я смотрел на него — прямого, словно устремленное к небесам копье. Я не мог найти слов, что достигли бы его ушей. Может, их и не было. Серый песок, серое небо и мои уста, праздные и бессильные. Конец всему. Он не станет сражаться. Люди будут гибнуть, и погибнет его слава. Ни сожаления, ни милосердия. И все же я, словно скребя по сусеком пустого амбара, пытался найти хоть что-то, способное смягчить его.

Я встал на колени и прижал его ладони к лицу. Слезы увлажнили мои щеки, они текли как вода со скал. — Тогда… ради меня. — сказал я. — Спаси их ради меня. Я знаю, чего прошу. Но я прошу. Ради меня.

Он взглянул на меня, и я увидел, что слова мои тронули его, увидел в его глазах борьбу. Он сглотнул.

— Что угодно, — сказал он. — Что угодно, но не это. Я не могу.

Я взглянул на его прекрасное окаменевшее лицо, и пришел в отчаяние. — Если ты меня любишь…

— Нет! — лицо его застыло в напряжении. — Не могу! Если я сдамся, Агамемнон сможет оскорблять меня, когда заблагорассудится. Меня не станут уважать ни цари, ни воины! — Он дышал тяжело, словно после долгого бега. — Думаешь, я желаю их гибели? Но я не могу! Не могу! Я не могу поступиться этим!

— Тогда сделай иначе. Пошли мирмидонян, в крайнем случае. Пошли меня вместо себя. Одень меня в свои доспехи, я поведу мирмидонян. Все подумают, что это ты. — Сказанное мной поразило нас обоих. Словно слова были произнесены помимо моей воли, порожденные кем-то иным. И все же я уцепился за эту мысль словно утопающий. — Понимаешь? Ты не нарушишь клятвы и греки будут спасены.

Он уставился на меня. — Но ты же не умеешь сражаться, — сказал он.

— Мне и не придется! Они так тебя боятся, что если я покажусь, они разбегутся.

— Нет, — сказал он. — Это слишком опасно.

— Прошу тебя, — схватил я его за руки. — Опасности нет, все будет в порядке.