Песнь об Ахилле (ЛП)

Она была прохладной и гладкой. Пальцы мои скользнули по струнам, я услышал тихий музыкальный вздох — это была та самая лира, которую я видел в день приезда.

Ахилл снова нагнулся к сундуку, извлек еще один инструмент и присоединился ко мне.

Он пристроил ее на коленях. Дерево было резным, позолоченным, и сверкало — за лирой хорошо следили. Это была лира моей матери, которую отец послал в виде платы за мое содержание.

Ахилл тронул струны. Нота сорвалась, теплая и звучная, сладостно чистая. Мать всегда подвигала кресло поближе к аэдам, когда они приходили, так близко, что отец ворчал, а слуги перешептывались. Я вдруг вспомнил темный блеск ее глаз в огнях очага, когда она следила за руками певца. Лицо ее было, как у человека, страдавшего от жажды.

Ахилл тронул другую струну, и нота зазвучала глубже. Его рука взялась за колок, повернула его.

Это была лира моей матери, едва не сказал я. Эти слова дрожали у меня на губах, а за ними толпились другие. Это моя лира. Но я молчал. Что бы он ответил на такое заявление? Это теперь была его лира.

Я сглотнул, в горле пересохло. — Красивая.

— Мне отец дал, — сказал он беспечно. Только то, как бережно его пальцы держали ее, удержали во мне поднимающуюся ярость.

Он не заметил. — Если хочешь, можешь взять.

Ее дерево, я знал, гладко и знакомо так же, как моя собственная кожа.

— Нет, — ответил я, с болью в груди. Перед ним я рыдать не стану.

Он начал что-то говорить, но тут вошел наставник, человек неопределенных лет со смозоленными руками музыканта. Он нес собственную лиру темного орехового дерева.

— Это еще кто? — спросил он. Голос у него был груб и громок. Ну да, музыкант же, не певец.

— Это Патрокл, — сказал Ахилл. — Он не играет пока, но он научится.

— Только не на этом инструменте! — рука потянулась отобрать у меня инструмент. Мои пальцы тут же стиснулись на лире — она не была такой красивой, как материна, но все равно это был царственный инструмент. Я не собирался сдаваться.

Но мне не пришлось. На полудвижении Ахилл перехватил запястье наставника. — Нет, на этом, если он так хочет.

Наставник рассердился, однако промолчал. Ахилл отпустил его, он сел и сухо сказал:

Ахилл кивнул и согнулся над лирой. Я не успел задуматься над его вмешательством — он коснулся струн, и все мои мысли исчезли. Звуки были чисты и сладки, как вода, и ярки, как лимонная кожица. Подобной музыки я ранее не слыхивал. Она согревала как огонь, а ощущением напоминала полированную слоновую кость. Она волновала и успокаивала одновременно. Несколько прядей упали Ахиллу на глаза, пока он играл. Они были так же светлы, как струны, и так же сияли.

Он остановился, убрал со лба волосы и повернулся ко мне.

Я затряс головой, я чувствовал себя столь наполненным, что боялся пролить и каплю. Я не мог играть.