Песнь об Ахилле (ЛП)

 — Он улыбнулся, будто припоминая какие-то божеские плутни. — И боги сочли возможным разделить со мной знания о пророчестве, которое касается тебя.

Следовало предположить, что, кроме дешевого шантажа, Одиссей припасет в качестве козыря кое-что еще. Недаром его именовали «полютропос», мнообразным. Страх пронзил меня, словно копье.

— Что за пророчество? — медленно проговорил Ахилл.

— Что, ежели ты не отправишься к Трое, твоя божественность угаснет в тебе, неиспользованная. Сила твоя убудет. При наилучшем исходе ты станешь как Ликомед, прозябать на забытом всеми острове, и лишь дочери будут тебе наследовать.

Скоро Скирос будет покорен соседними государствами, ты знаешь об этом так же хорошо, как и я. Царя не убьют — зачем его убивать? Он сможет прожить оставшиеся годы в каком-нибудь уголке, питаясь хлебом, который для него размачивают, ибо он больше не сможет пережевывать его сам, презираемый и одинокий. И когда он умрет, люди спросят «Кто-кто умер?»

Слова Одиссея наполнили комнату, разрежая воздух так, что мы едва могли дышать. Такая жизнь — настоящий кошмар.

Но Одиссей неумолимо продолжал: — Сейчас его знают лишь потому, что его жизнь соприкоснулась с твоей.

Если ты отправишься к Трое, твоя слава станет столь велика, что имена людей будут вписаны на скрижали вечных легенд лишь за то, что они передали тебе чашу вина. Ты станешь…

Двери вдруг взорвались яростью разлетевшихся щепок. Фетида стояла в дверном проеме и была словно живой огонь. Божественное пламя, исходившее от нее, ослепляло нас и вычерняло обломки дверей. Я ощутил, как оно врывается в мое тело, высасывая кровь из вен, словно стремясь выпить меня всего. Я съежился — так сильно, как только мог.

Темная борода Одиссея оказалась осыпанной маленькими щепочками от сломанной двери. Он поднялся. — Приветствую тебя, Фетида.

Ее взгляд упал на него, как взгляд змеи на добычу, кожа ее засияла. Воздух вокруг Одиссея словно бы задрожал, как от удара ветра. Диомед, все еще находившийся на полу, начал отползать. Я же зажмурился, не желая видеть, как Одиссея разорвет в куски.

Тишина, я, наконец, решился открыл глаза. Одиссей был цел и невредим. Фетида стиснула кулаки так, что они побелели, глядеть на нее уже было не больно.

— Сероокая дева всегда была добра ко мне, — сказал Одиссей едва ли не извиняющимся тоном.

 — Она знает, зачем я здесь; она благословила меня и осенила своей защитой.

Я словно пропустил мимо ушей часть их беседы — и теперь попытался вникнуть в ее суть. Сероокая дева — богиня войны и воинского искусства. Говорили, что более всего она ценит изворотливый ум.

— У Афины нет дитяти, которое она могла бы потерять, — исторгнутые горлом Фетиды слова словно повисли в воздухе.

Одиссей не дал себе труда ответить, лишь повернулся к Ахиллу.