Песнь об Ахилле (ЛП)

Возможно, в какой-нибудь иной жизни я бы отказался, закричал бы, вцепившись в собственные волосы, и заставил бы его принять судьбу в одиночку. Но не в этой. Он поплывет к Трое, и я последую за ним даже на смерть. — Да, — прошептал я. — Да.

Облегчение отразилось на его лице, он потянулся ко мне. Я позволил обнять себя, позволил прижаться, близко-близко, чтобы ничто не могло вклиниться между нами.

Слезы пришли и ушли. Над нами проплывали созвездия, и луна совершала обычный свой путь по небу. Мы лежали, без сна, как натянутые струны, и так прошли часы.

Когда наступил рассвет, он вскочил.

 — Я должен сказать матери, — сказал он. Лицо его было бледно, а глаза потемнели. Он будто сделался старше. Во мне росла паника. Не иди, хотел я сказать. Но он набросил тунику и ушел.

Я снова лег и старался не думать об убегающих минутах. Еще вчера у нас их было предостаточно. А теперь каждая была, словно вытекающая из раны кровяная капля.

В комнате засерело, затем посветлело. Постель без него казалась холодной и слишком большой. Я не слышал ни звука, и это беззвучие пугало. Как могила. Я поднялся и принялся растирать руки и ноги, похлопывать по ним, стараясь прогнать подступающую панику.

Так будет каждый день без него. Я почувствовал, как ужасающе стиснулось все в груди, словно задавленный крик. Каждый день без него.

Не в силах справиться с этими мыслями, я покинул дворец. Пришел к скалам, к высоким утесам Скироса, нависающим над морем, и начал взбираться вверх. Ветер хлестал меня, камни были скользкими от росы, но напряжение и осознание опасности как-то успокаивали. Я стремился все выше, к самой вершине, к предательски острым скалам, куда ранее не отваживался забираться.

Я до крови содрал руки острыми краями скал. Мои ступни оставляли кровавые следы там, куда ступали. Но боль была приятной, обычной и ясной. Выносить ее с такой легкостью казалось почти забавным.

Я достиг вершины, нагромождения валунов на краю скалы, и остановился. Пока я взбирался, в голову пришла мысль столь же отчаянная и безрассудная, как и все мои ощущения сейчас.

— Фетида! — повернувшись к морю, крикнул я прямо в завывающий ветер. — Фетида! — Солнце было уже высоко; их встреча уже давно завершилась. Я в третий раз набрал воздуха.

— Не смей больше произносить мое имя.

Я резко обернулся к ней и потерял равновесие. Камни покатились из-под ног, ветер толкнул меня. Лишь ухватившись за выступ, я удержался. И взглянул вверх.

Кожа ее была бледнее обычного, словно первый снег. Губы разлепились, обнажая зубы.

— Глупец! — сказала она. — Спускайся. Твоя дурацкая смерть его не спасет.

Я не был так бесстрашен, как думал — от ее оскала меня пробрала дрожь. Но я принудил себя говорить, спросить то, что желал узнать от нее.