Самоходка по прозвищу «Сука». Прямой наводкой по врагу!

Укрывшись за бугром, Захар лишний раз увидел, что немцы умеют выбирать позиции. За время возни у переправы сюда успели перебросить довольно большое количество нашей пехоты, но ключевые места фрицы держали за собой.

Ткнулась вчера рота с легкой «сорокапяткой». Осталась разбитая пушка, которой дот не возьмешь, и десятка три неподвижных тел. Увидел Чурюмов в бинокль тела наших саперов, пытавшихся взорвать дот. Один лежал возле небольшой воронки, а от второго остались лишь нижняя половина туловища – взорвался тол, который он нес в мешке.

Обе «сушки» ударили одновременно, целясь в одно место. С расстояния четырехсот метров два фугасных снаряда легли рядом. Взвилась цементная взвесь, дым пополз по стене. Разглядели две неглубокие щербины. Всадили еще пару фугасов и два бронебойных снаряда.

В ответ полетели мины. Вел огонь одиночный миномет, но если угодит в рубку, то экипажу конец. Над головой прошелестели несколько гаубичных снарядов. Чурюмов проследил траекторию. Три фонтана воды и грязи взметнулись возле переправы, которую упрямо наводили саперы.

К машине Чурюмова подбежал Тимофей Одинцов, командир второй самоходки. Предложил приблизиться к доту еще метров на сто – будет хорошо видна одна из амбразур. Она хоть и закрыта бронированной заслонкой, но и вряд ли толщина ее превышает четыре-пять сантиметров.

– А если мины? – задумался Чурюмов. – Влетим ни за грош. Старшина, там мины не ставили?

– Немецких саперов мы не видели.

– Могли и просмотреть.

– Могли, – согласился старшина. – Но мы ночами все дежурили; считай, в тылу у фрицев сидим.

– Нет выхода, – подвел итог лейтенант Тимофей Одинцов, с кем Чурюмов и Карелин закончили одно училище.

Но машина Одинцова не прошла ста метров. Она взорвалась, едва отъехав. Мощная противотанковая мина, рассчитанная на тяжелый танк, рванулась с такой силой, что подбросила и опрокинула легкую «сушку». Вынесло сразу несколько передних колес. Разорвало на части гусеницу, проломило брюхо машины, и вспыхнул двигатель. Взрывом выкинуло Одинцова и заряжающего.

Когда подбежали, увидели, что Тимофей слабо шевелится, пытаясь встать. Все же поднялся. С заряжающим дела обстояли хуже. Когда понесли его подальше от горящей машины, старшина ощутил под пальцами месиво сломанных ребер, изо рта сержанта текла кровь, была разбита, сплющена грудь.

– Вляпались, – с усилием произнес лейтенант, глядя на умирающего сержанта и горевшую самоходку.

– Ладно, чего теперь. Полежи, успокойся.

– Знаешь, Тимоха, не мешай. Нам дот добить надо. Над головой по-прежнему проносились снаряды в сторону переправы. Медлить было нельзя.