След лисицы на камнях

К половине второго, а не к двум, как утверждала Бакшаева, все потушили, и еще около сорока минут ушло на толкотню и неизбежные разговоры: кто виноват, что делать и отчего продавщица Кунаева пропускает уже второй четверг, не открывая магазина, хотя всем известно, что вторник, четверг и суббота – магазинные дни. Около трех ночи Надежда с Возняком пришли к терему Красильщикова и сбежали, испуганные собакой, внезапно остервеневшей при их появлении.

– Разложить поминутно, кто где был и что делал, оказалось трудновато, – сказал Сергей, преуменьшив свои заслуги в десять раз. Определение «трудновато» не отражало тех сложностей, с которыми ему пришлось столкнуться при попытке заставить свидетелей вспомнить, во сколько они выбежали из дома, кого застали на пожаре и в котором часу вернулись обратно. У троих из опрошенных часов не имелось вовсе; последний из них, беззубый старик, источавший запах сивухи с такой силой, словно самогонный аппарат непрерывно работал у него внутри, самодовольно сообщил Бабкину, что утопил их в ведре. «Тикали, падлы, – сказал он. – Отвлекали от дум». – «Пьяный был?» – с пониманием спросил Бабкин. «Не без этого», – с достоинством согласился старик.

– Держи. – Он придвинул Макару два листа с таблицей.

– Здесь каждый житель Камышовки?

– Круто! Серега, ты молодец, отличная работа.

– Это еще не все, – сказал Бабкин, скрывая гордость. – Мы вместе с Красильщиковым провели следственный эксперимент.

– Закопали тебя под горнистом?

Он посмотрел на лицо Илюшина и засмеялся.

– Избу, – утвердительно сказал Макар. – Подожгли. Вы с Красильщиковым. А я думал, это мне в Камышовке не нравится!

Бабкин сжалился над ним.

– На другом конце деревни есть бесхозный сруб для бани, за таким же бесхозным домом. Хозяйка померла, наследников нет. Дом мы, естественно, не тронули, а на срубе поэкспериментировали: обложили его сухой травой и подожгли.

– Знаешь, сколько времени ушло на то, чтобы загорелись сами бревна?

– Будут предположения?

Илюшин ненадолго задумался.

– Допустим, шесть минут, – сказал он наконец. – Или семь. Около того.

– Городской ты человек, Макар Андреевич, – преувеличенно окая, сообщил Бабкин. – Ничево ты в пожарах не сечешь! – И уже обычным голосом добавил: – На то, чтобы поджечь баню, у нас с Красильщиковым ушел почти час. Трава была совершенно сухая, из коровника, и дров мы натаскали березовых… Давай сделаем поправку на ноябрь. Дожди, бревна отсырели…

– Дождей-то как раз и не было.

– Верно, не было. Но поправку все равно сделать надо. Ноябрьское бревно и августовское бревно – это два разных бревна.

– Какое глубокое философское замечание, – благоговейно сказал Макар.

– С детства питал склонность к «Декамерону».

– Декарт – про рационализм, «Декамерон» – про смерть и секс.