Сумерки

Великолепные мускулы, обычно лишь смутно видневшиеся под одеждой, теперь явились взору во всей красе. Он слишком хорош, поняла я, почувствовав, как меня пронзает отчаяние. Разве может это богоподобное создание быть предназначено для меня?

Сбитый с толку моим несчастным лицом, Эдвард внимательно смотрел на меня.

— Ты хочешь домой? — спокойно спросил он, и мука, так непохожая на мою, прозвучала в его голосе.

Я подошла к нему ближе, не желая терять ни секунды драгоценного времени, которое судьба позволила мне провести с ним рядом.

— Что случилось? — мягко спросил он.

— Я — плохой ходок. Тебе придется запастись терпением, — тоскливо призналась я.

— Я могу быть терпеливым — ценой неимоверных усилий, — он улыбнулся, ловя мой взгляд и стараясь вытащить меня из состояния необъяснимого внезапного уныния.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но получилось неубедительно. Он вгляделся в меня еще пристальнее.

— Я отвезу тебя домой, — пообещал он.

Я не поняла, намерен он сделать это вообще или прямо сейчас. Ему, очевидно, казалось, что я сама не своя от страха. Как удачно, что я была единственным человеком, чьи мысли он не мог читать!

— Если ты хочешь, чтобы я прошла восемь километров сквозь эти джунгли до заката солнца, пора выступать, — ядовито сказала я.

Он сдвинул брови, пытаясь расшифровать мой тон и тайный смысл этих слов.

Но вскоре, оставив попытки, просто повел меня вперед.

Мои страхи оказались сильно преувеличенными. В основном дорога шла ровно. Если встречались высокие мокрые папоротники или повисшие с деревьев бороды мха, Эдвард отодвигал их в сторону с моего пути. Когда попадались валуны или стволы упавших деревьев, он помогал мне, поднимая за локоть, и отпускал немедленно, как только препятствие было позади.

От его холодного прикосновения к моей коже каждый раз начинало гулко биться сердце. Он каким-то образом слышал это — я не сомневалась, потому что дважды видела его лицо в такие моменты.

Я старательно отводила глаза от его груди, но взгляд то и дело срывался. И каждый раз его красота пронзала меня печалью, как острым ножом.

По большей части мы шли молча, лишь иногда он задавал мне какой-нибудь случайный вопрос, очевидно, что-нибудь из того, о чем забыл в предыдущие два дня.

Он спрашивал о том, как я справляла дни рождения, об учителях в начальной школе, о моих домашних животных. Пришлось признать, что после того, как я загубила трех золотых рыбок подряд, я отказалась от идеи в целом. Он вдоволь посмеялся над этим, и его смех был громче обычного — звенящее колокольчиками эхо долетело до нас, отраженное пустым гулким лесом.

Мы шли почти все утро, но он не выказывал признаков нетерпения.