Томминокеры

Такие славные на первый взгляд люди, представители здоровой породы Мэна, где смешалась французская, ирландская, шотландская, канадская и прочая кровь. Но теперь они были иными. К церкви стягивались не просто телесные оболочки; их разумы тоже сливались в один, который внимательно наблюдал за чужаками, отслеживал каждую ноту, что выбивалась бы из нужной мелодии… Горожане сходились теснее, прислушиваясь к колоколам, и те все громче звенели в крови, бегущей по нечеловечьим жилам.

Эв Хиллман вцепился пальцами в руль «чероки» и округлил глаза при первых далеких звуках необычной музыки.

– Обычные колокола, – дернул плечами Батч Дуган. – Красиво звонят. Наверное, погребение скоро начнется.

«Там будут хоронить Рут… А я тут торчу с полоумным дедом на другом конце Хейвена. Бога ради: зачем?» Ответа он сам не знал, но подозревал, что теперь уже поздно что-либо менять.

– Колокола методистской церкви раньше так никогда не трезвонили, – нахмурился Эв. – Кто-то их подменил.

– Ничего. А может, и все. Как знать. Нам пора.

Старик повернул ключ зажигания, и мотор «чероки» взревел.

– А я еще раз спрашиваю, – проговорил Дуган со сверхъестественным, как ему показалось, терпением: – Что мы ищем?

– Трудно сказать.

 – «Чероки» разогнался и пересек городскую черту. Альбион остался позади, впереди был Хейвен. Эва охватило неприятное предчувствие, что, вопреки всем мерам предосторожности, он уже никогда не выберется отсюда. – Когда найдем – узнаем.

Дуган не ответил; только снова мысленно удивился: как он мог во все это впутаться? Похоже, он сам свихнулся не меньше сидящей рядом трухлявой развалины. А то и больше. Устраиваясь понадежнее в кресле, Батч поднял руку и потер место над бровями.

У него начиналась мигрень.

Лысая голова Гурингера, так похожая на спелую дыню, сияла всеми цветами радуги благодаря витражам, сквозь которые пробивались с улицы летние солнечные лучи. У многих из прихожан глаза покраснели или же были на мокром месте, когда после гимна, молитвы, второго гимна, чтения любимого библейского отрывка покойной («Заповеди блаженства») и третьего гимна преподобный завел прощальную речь. Аналой перед ним утопал в пышной пене ярких цветов.

От их приторного запаха можно было задохнуться, хотя через верхнее окно, открытое нараспашку, свободно дул ветер.

– Мы собрались здесь, чтобы почтить память Рут Маккосланд и отметить ее кончину, – начал Гурингер.

Горожане сидели перед ним, положив руки на колени или теребя носовые платки; их глаза – большей частью влажные – взирали на проповедника с пристальной, трезвой внимательностью. Любой посторонний наблюдатель, окажись он здесь, заметил бы, что конгрегация четко делится на две части.