Цыганочка, ваш выход!

Наконец Приходько извлёк на свет божий помятый кусок картона и, помедлив, протянул его Нине.

Нина растерянно приняла прямоугольничек, всмотрелась… И пальцы вдруг задрожали, кусок картона запрыгал в них и чудом не выпал на землю.

– Но… как? Откуда она у вас?

С фотографии на Нину смотрела она сама – молодая, смеющаяся, раскинувшая руки в танце. Это была одна из тех карточек Нины Молдаванской, которые перед войной продавались в магазинах и сотнями ходили по всему Петербургу. Та самая, с заломленным углом и потёртыми краями, которую Нина видела у Наганова: он носил её в кармане с осени четырнадцатого года – первого военного года, когда он впервые увидел певицу Молдаванскую. Он солдатом отправлялся тогда на фронт. Семнадцатилетняя Нина выступала перед полками на Варшавском вокзале. Она не помнила об этом – столько было тогда этих выступлений, столько солдат, офицеров, даже генералов… Сейчас карточка была наполовину измазана чем-то буро-коричневым, так что видны были только голова юной артистки и одна рука.

– В чём это она вся? – машинально спросила Нина… И тихо ахнула, не дождавшись ответа.

– Господи… Максим… Боже мой, он… Товарищ Приходько, что с ним, он… он жив?!

На лице напряжённо следящего за ней молодого чекиста появилось явное облегчение.

– Ну вот, хорошо. А то я боялся, что глупость делаю. Я вас увидел на этой карточке и сразу узнал.

Нина почувствовала, что у неё темнеет в глазах и постыднейшим образом дрожат колени. Она знала, что Наганов никогда и никому не показал бы этой карточки, не рассказал бы о ней. С трудом переведя дыхание, она глухо спросила:

– Что с ним, скажите? Это его кровь?

– Да, – серьёзно ответил Приходько, глядя поверх головы Нины в исчерченное голыми ветвями небо. – Мы знали, конечно, что у Штопора имеются сообщники, но не думали, что они так быстро сгребутся в кучку. Нас обстреляли в Охотном, когда мы второй раз из «Савоя» возвращались. Мне повезло, только фуражку пробили да личность вот царапнули немного. А Максим Егорович… Откуда только узнали, с-сволочи!

– Он жив? – закрыв глаза, снова спросила Нина.

– Полчаса назад был жив, – хмуро сказал Фёдор. – В больнице сейчас. Карточку мне в приёмном покое отдали вместе со всем остальным, я глянул и сразу вас узнал. Ну и вот… решил всё же за вами поехать. Потому как всё может статься, а у него, кроме вас, никого нет…

– Господи, да едем же, Фёдор, едем скорее, сколько можно болтать?! – вдруг отчаянно вскричала Нина, захлопывая тяжёлую дверь машины, на которую опирался Приходько, с такой яростью, что чекист чуть не упал. – Садитесь, и быстрей, черти бы вас взяли!!!

Через минуту дребезжащий автомобиль, распугивая рёвом мотора ребятню и бороздя лужи, нёсся вниз по Солянке.