Выстрел, который снес крышу

Знакомое меню на завтрак. Знакомая одноместная палата. Но ведь все это осталось в прошлом… Или нет?

Павел шарахнулся от санитара, как от сатаны. Сел в изголовье кровати, подобрав колени к груди – как будто так можно было закрыться от возможного удара. Но Сергеев и не собирался бить его.

– А ну-ка, а ну-ка! – Он поставил поднос на стол, снова подошел к Торопову и, глядя на него без всякой агрессии, плавно поводил раскрытой ладонью перед глазами. – Кажется, отпустило тебя, – сказал он с ликованием хирурга, успешно завершившего сложнейшую операцию.

– Что отпустило? – скривив губы, исподлобья посмотрел на парня Торопов.

– Да то, что накрыло, то и отпустило.

– Ты меня накрыл. Почку, гад, чуть не отбил.

– Ничего я тебе не отбивал, – удивленно протянул Сергеев. Но, спохватившись, с добродушно-снисходительным видом махнул рукой. – Ну да, ты же по своему миру плутал…

– По какому своему миру?

– Да по такому, ходил здесь, как чумной, комиссара Мегрэ из себя изображал… Завтракать будешь?

– Знаю я вас, – мотнул головой Павел. – Что в чае там у вас намешано?

– Сахар в чай намешан.

– Нет, обыкновенный, из сахарной свеклы. А может, из тростника, я точно не знаю…

– За идиота меня держишь?

Санитар выразительно развел руками. Дескать, нормальные люди в психушке не лечатся, а к убогим отношение особое – кто-то сострадает, кто-то глумится, а кто-то грешит и тем, и другим.

– Обычный завтрак, не придумывай ничего себе, – сказал он. – В постели будешь есть или за стол сядешь?

– За стол, – буркнул Павел.

– Тогда давай, трескай, сил набирайся.

Санитар ушел, а Торопов с опаской подошел к столу, сел, притянул к себе тарелку с кашей, обнюхал. Обычная овсянка, причем не на молоке, как обычно, а на воде. И масла совсем чуть-чуть, с наперсток, и хлеб не совсем свежий. Раньше ему на завтрак сардельки давали, сосиски, яйца вареные, а сейчас ничего. Да и каша наверняка с общего стола. А ведь раньше для него отдельно готовили… А может, сосиски, сардельки, масло большими кусками привиделись ему в том воображаемом мире, по которому он плутал, как выразился санитар? Возможно, не было никакой Дарьи Павловны? И клоуна не было. И Горуханова…

Каша давно уже остыла, а Торопов сидел над ней, заторможенно раздумывая, есть или не есть. И чай вызывал у него подозрения… Но был в больнице человек, который мог развеять или, напротив, усугубить эти опасения. Павел думал о ней, и она появилась.

Эльвира Тимофеевна мягко, но решительно взяла его за руку, развернула к себе лицом, ничего не говоря, поводила молоточком перед глазами, стукнула по коленке.

– Может, объясните мне, что все это значит?

– То и значит, что вы, Павел Евгеньевич, пришли в себя. Голова не кружится? – внимательно всматриваясь в пациента, деловито спросила врач.