Значит, я умерла

На самом деле, мне хватило и одного. Но авиакомпания отказалась поменять мне билет, и поэтому пришлось проторчать в Берлине еще день.

– Я хочу задать вопрос, который наверняка покажется тебе странным, – сказал я Клаусу, когда мы, покидая тайный ресторан, в который он меня заманил, шли путаными переулками.

– Ты, наверное, знаешь, что у меня шрамы по всему телу, – начал я. – Некоторые из них я нанес себе сам, но другие были на мне столько, сколько я себя помню. Отец всегда говорил мне, что на меня напал в зоопарке зверь. Он никогда не рассказывал тебе эту историю?

– Одну версию я от него слышал, – отозвался Клаус. – О нападении на тебя. Но в ней не было упоминаний о зоопарке.

– Тогда кто на меня напал?

– А ты не спросил? – удивился я. – Почему?

– Причина нашего успешного сотрудничества с твоим отцом – причем, обрати внимание, сотрудничества многолетнего – состоит в том, что мы никогда не задавали друг другу лишних вопросов. Так было и в твоем случае. Он был в ужасе, когда понял, что ты можешь умереть. И ему совсем не требовалось, чтобы еще и я приставал к нему с вопросом: «Как ты позволил такому случиться?»

– Тебя подвезти? – предложил Клаус.

– Как ты узнал, что я лечу… а, ладно. Так о чем ты?

– Передай Урсуле, что я – мерзавец и прошу у нее прощения, – сказал Клаус. – Я натворил много гадких вещей в жизни, но об этой сожалею особенно.

– Почему ты сам ей не скажешь?

– Она не станет слушать. – Судя по голосу, Клаусу было себя жалко. – Много лет назад она просила меня о помощи, но я ответил ей: «Как постелешь, так и выспишься». Я был неправ.

– А в чем она хотела, чтобы ты ей помог?

– Уйти от твоего отца, – сказал Клаус. – Но я тогда больше боялся потерять друга, чем сестру. И никогда не думал о чувствах Урсулы. Я велел ей остаться, и она осталась.

К себе в отель я вернулся уже после одиннадцати, но в Нью-Йорке было всего пять. Я позвонил сначала Глории, спросил, как дела у Тедди, а потом набрал номер доктора Хэвен.

– Мне надо немедленно рассказать вам все, что я выяснил…

Слова так и сыпались из меня; часть истории я пересказал в обратном порядке, но доктор Хэвен слушала внимательно. В какой-то момент я услышал сдавленный всхлип и с запоздалым ужасом понял, что всхлипываю я сам. Я был в ярости и в то же время испытывал опустошение оттого, что меня предали. Я привык к тому, что мои родственники не доверяют мне полностью, что отец ведет дела, как сложную шахматную партию, в которой роль пешки неизменно отводится мне. Но я не был готов к тому, что он может совершить преступление и заставить меня поверить в то, что это моих рук дело. Такое открытие стало для меня кошмаром, от которого я не мог проснуться.

Наконец у меня кончились слова. Лицо было мокрым от слез. Дыхание участилось, как после бега.