Значит, я умерла

Ты хочешь, чтобы об этом узнали все? Хочешь разнести репутацию сестры в клочья? Тогда валяй, действуй. Все в твоих руках. Только не забудь, что тебе сейчас надо думать о том, чего хотела она, а не о своих желаниях.

Он развернулся и помчался по лестнице вниз, а я осталась стоять с открытым ртом. Я понятия не имела, что он имел в виду, и боялась это узнать.

Выйдя от отца, я решил, что с визитами в «Трэкстон интернешнл» покончено, однако ноги сами понесли меня к кабинету Кэролайн, да так, что противиться было невозможно.

Во владениях Кэролайн я не был с тех пор, как ушел из компании, то есть больше двух лет. Там все осталось по-прежнему. Стены умиротворяющего бледно-голубого цвета, винтажная мебель девятнадцатого века в превосходном состоянии. Письменный стол – работа выдающегося краснодеревщика: увенчанные оскаленными львиными мордами ножки заканчиваются львиными лапами, а на каждом из дюжины ящиков вырезан из дерева свой цветок. По разные стороны стола – шкафы; один изящный, замысловатый, из тикового дерева, другой большой, с застекленными дверцами, для книг. Чуть поодаль – необычный викторианский диванчик, не так давно заново обтянутый белым атласом, и два плюшевых кресла, развернутых спинками друг к другу. Кабинет прекрасно иллюстрировал характер моей жены: все под замком, под ключом и под контролем, и никаких видимых противоречий ни в чем.

Я разглядывал фотографии, когда услышал шорох у дверей. Обернувшись, увидел Хьюго Ларайю: он стоял и смотрел на меня. С Хьюго мы познакомились в юридической школе, и он стал моим другом, первым и единственным, до сих пор. Мой отец, всегда обладавший чутьем на способных людей, тоже обратил внимание на Ларайю и сразу после выпуска устроил его в преуспевающую адвокатскую фирму в Нью-Йорке. Фирма была на окладе у Трэкстонов, так что услуги первоклассных адвокатов были им доступны в любую минуту. Для Хьюго появился шанс, который он не упустил. Я не винил его, но между нами после этого встала стена, особенно когда я ушел из фирмы.

– Мне сказали, что ты прячешься здесь, – сказал Хьюго.

– Ну еще бы, все камеры этого отеля наверняка следят сейчас только за мной.

– Брось, Тео. Ты и представить себе не можешь, как часто твой отец жалеет о том, что ты больше не работаешь с ним.

Хьюго стоял, опершись о косяк с небрежной грацией выдры, которую пригласили сняться в рекламе «Дольче и Габбана». Его черноволосая макушка вообще-то едва достигала мне до плеча, но тщательно подобранные шляпы, с которыми он не расставался, по-моему, никогда, прибавляли ему роста. Филиппинец по рождению, он был воплощением чистейшей англо-саксонской элегантности, незаметно перетекавшей в дендизм.