Зултурган — трава степная

И первое, когда прикидывают, и последнее слово — за ними! Не было такого случая, чтобы выборы пошли против их воли и согласия. Так вот. Эти двое — мои люди, — рассуждал Бергяс дальше. — Багша Дунд-хурула — двоюродный брат, а русский попечитель перебрал от меня — не пересчитаешь… Что в узел ни завяжи — поволок. А в долг возьмет, считай, пропали деньги. Вчера содрал сто рублей. Да еще врет: жена заболела, в Саратов везти… Как будто это моя обязанность — чужих жен лечить… Чувствует, собака: приближаются выборы… Я и не заикнусь о долге. А терять такое почетнее место кому охота? Приходится и самому лишку взыскивать с батраков.

Вот и вертишься юлой. Гостю улыбайся, а на своего волком смотри… Как бы ни подсоблял попечитель в день выборов — нельзя скидывать со счетов волю скотоводов. Их много, тысячи… И всегда найдется человек, затаивший обиду. Один слово скажет, другой подхватит, а то и прибавит. Глядишь, целый ком на тебя покатился… Неспроста говорят: «Слово и камень рушит»… Не время сейчас злить людей, будь они и проезжие путники. Ох, Сяяхля, Сяяхля!.. Тебе бы в старосты, да бог создал бабой!»

Бергяс, уже ополоснувший лицо теплой водой, напялил на себя белую рубашку, а поверх нее — черный шерстяной бешмет.

Он подошел к двери и начал обуваться. Начищенные до блеска хромовые сапоги ждали своего хозяина с вечера.

В дверь кибитки тихо постучали. Когда в кибитку заходит калмык, он не спрашивает разрешения. Значит, пришли те парни. Бергяс не отозвался на стук. Быстро вернулся к барану и сел на ширдык, подобрав ноги под себя. Стук повторился. Бергяс неторопливо снял с угла шкафа набитую еще утром обрамленную серебром трубку и с гордым видом, громко причмокивая, затянулся.

Этот звук услышали гости и, поняв, что в жилище кто-то есть, вошли.

Парни поздоровались с хозяином.

— Исдароф! — ответил им Бергяс. Немного погодя дал знать рукой, чтобы гости сели на ширдыке перед кроватью.

«В каком настроении мой друг Бергяс и что он хочет сказать, можно скорее понять по его жестам, по игре лица, — толковал им вчера перед отъездом Николай Павлович. — В первое время многое мне было в диковину, после — привык.

Сейчас мы обходимся без переводчика. Но вам будет нелегко понять Бергяса».

Парни молча сели на указанное хозяином место. Бергяс прикурил трубку, вытер конец мундштука о подол бешмета и подал сидевшему рядом Борису. Тот, покурив немного, передал трубку Вадиму. Затем Борис показал на свою сумку и что-то хотел сказать Бергясу, но тот поднял руку и жестом остановил гостя.

— Калмык — говориль: гость — ашай! — произнес Бергяс повелительно, при этом показывая рукой на свой рот.