Зултурган — трава степная

 — Да и мы всем улускомом комсомола тоже двинемся в степь! Сколько еще в отдаленных хотонах закрепощенных невежеством наших ровесниц!

— Хорошие слова говоришь, Кермен! Ты будешь заместителем начальника штаба культпохода комсомолии в степную глубинку.

— А кто будет начальником штаба?

— Скорее всего секретарь укома…

— Может, не нужно меня в заместители? — замялась Кермен.

— Как это не нужно? — удивился Церен. — Нужно! До женщин в улусах грамота еще совсем не дошла. И тебя они охотнее послушаются, чем любого из нас.

Кермен согласно кивнула и вдруг переменила разговор:

— Соберите грязное белье! — приказала она. — Завтра приду постираю.

— Но, Кермен!.. Разве ты забыла, что я солдат и всему обучен?

— Ну, а мне не полагается забывать, что я женщина, — ответила Кермен с обычной своей мягкой улыбкой.

Бергяс будто в воду канул. Улусная милиция установила наблюдения за наиболее вероятными местами появления бывшего старосты. Присматривали за домом, где поселилась Сяяхля с дочерью. Но Бергяс не давал о себе знать. Со временем в улусе стали думать, что убийца Шорвы уехал из Калмыкии. Однако Бергяс и не думал отбиваться от дома. Жил он в дальнем, заросшем лесом отроге балки, жил тихо и незаметно, как притаившаяся мышь, подогревая собственное тело и ненависть, клокочущую в его душе, слабым костерком. Так, греясь целыми днями и раздумывая, он искал пути выхода из этой его жуткой, полузвериной жизни в полутемной норе. Сначала он хотел бежать, прокравшись в дом и забрав с собой золотишко. Когда же первый страх прошел и он обжился в земляном жилище, когда ненависть ко всем нохашкам заговорила с прежней силой, он решил довести до конца свою задумку — убить Церена. И чуть ли не убил, прокравшись ночью к освещенному окну. Палец уже потянулся к курку, но, словно выстрел, пронзила его мозг внезапная мысль: «А как же Сяяхля, а дочка?» Нет, он не станет причиной их горя. Совсем раздавленный бессилием, плелся Бергяс к своей норе, и звезды, как волчьи глаза, колюче смотрели с неба, и обманули они в ту ночь Бергяса, завели далеко, совсем в другую сторону, отощавшего в засаде человека. Сморил Бергяса сон, а когда проснулся на заре, то увидел, что весь заиндевел, и встал с трудом, пристыла спина.

Долго сидел он в своей норе, не выходя, подъедая потихоньку припасы, грелся, дремал, впадая в бред. И тогда в воспаленном мозгу его родилась последняя мысль о спасении — и от этой осклизлой зловонной дыры, и от самого себя. Единственное, что останавливало его на пути к этой свободе, это дочурка. Остарев, Бергяс уже не так остро переживал разлуку с женой, как с меньшей дочкой Нагалой, которая будто точный слепок повторяла свою мать.