Зултурган — трава степная

 — Какой стыд, Бергяс! Я же вам говорила, что пропажа ваша дома!

— Значит, это ты и спрятала, если так говорила! — голос Бергяса прозвучал фальцетом. Испугавшись своего же голоса, староста нырнул в кибитку.

Така тем временем поспешно седлал коня.

Бергяс выскочил мгновенно, теперь в руках его была грозная маля, с которой он выезжал только на волков.

Еще одна фраза Сяяхли, исполненная горечи и упреков мужу, его растерянный ответ — и Така, проявив недюжинную ловкость, был уже в седле. Пришпоренный конь с места пошел галопом и скрылся в сумерках.

Люди, начинавшие было расходиться, стекались ручейками обратно к кибитке старосты.

Булгун слабо стонала на телеге, придя в сознание.

— Вернуть Таку! — кричал кому-то Бергяс. — Куда подевался Лиджи? Или он думает, что все это его не касается? Хотел бы я сейчас видеть человека, который придумал такую злую шутку надо мной! — вопил он, потрясая плетью.

— Возьмите себя в руки, Бергяс! Вы еще не один раз будете сидеть нос к носу с тем, кто спрятал кошелек, — говорила, негодуя, Сяяхля.

Бергяс озирался как безумный, отшвырнул в сторону плеть, он вцепился в кошелек, разодрал его, принялся рвать и топтать деньги, мелькнули золотой звездочкой часы, заброшенные в степь.

Ни один человек не кинулся их поднять или притронуться к рассыпавшимся деньгам. Никто не произнес ни слова в утешение владельца кошелька.

Людской круг около Бергяса сомкнулся. Он становился все уже…

— Что вы от меня хотите? — староста выдыхал слова со зловещим шипением. — Ишь сбежались, как собаки на падаль!

Люди негодующе молчали. И это молчание было для Бергяса страшнее всякого суда.

— А-а!.. — Бергяс схватился за голову. Глаза его выпучились, будто у мыши в раскаленном котле.

 — Убейте! Убейте меня сразу! Подходите, кому хочется моей крови.

Он принялся срывать с себя одежду. Над ухом затемнела струйка крови. В неистовстве Бергяс царапал себе лицо, рвал волосы. И тогда кто-то из темноты плюнул ему в лицо…

Отплевываясь, как от наваждения, люди расходились. Каждый мог бы убить старосту в эти минуты, но страшнее смерти было видеть такого Бергяса — рвавшего на себе волосы. Так кусает себя, принося облегчение болью, лишь взбесившаяся собака.

— Собака ты и есть собака! — сказал кто-то из последних, исчезая в темноте ночи.

В хотоне Чонос — всего лишь семь глинобитных, с узкими подслеповатыми окнами, домов. Остальные чоносы жили зимою и летом в кибитках. К зиме вокруг кибиток возводились изгороди из высокого камыша, связанного в снопы. Они служили заслоном от вьюг.

Но как бы ни утеплялось войлочное жилище, холод пробирал до костей. По этой причине, а также чтобы как-то скоротать зимние вечера, обитатели джолумов и кибиток тянулись с сумерками к глинобитным мазанкам и засиживались, пока хозяева их терпели.