Бесконечность

Вот уже много лет мы с дедом были по отношению друг к другу враждебными чужаками.

– Можно тебя кое о чем спросить?

Эдгар не сказал «да», но он не сказал и «нет», поэтому я ринулся вперед:

– Что произошло с моим отцом? Ты чувствовал, как это приближается?

– Нет, – наконец сказал он. – Нет, я ничего не чувствовал. Твой отец много пил и пьяным становился буйным, это я знал. И их отношения с твоей матерью были плохими. Но я никак не мог подумать, что дело зайдет так далеко. Никак.

– Ты ненавидишь его за это?

– В учебнике для родителей нет ненависти к собственному сыну, – вздохнул Эдгар. – Что бы он ни натворил.

– Ты? Сломаешься? – презрительно фыркнул Эдгар. – Хотел бы я посмотреть на это.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что скорее черепаха выберется из своего панциря, чем ты.

– Ты шутишь? – Я чуть не рассмеялся над абсурдностью этого замечания. Я не мог представить себе, что Эдгар скажет обо мне нечто подобное. Ребенок, который спорил с ним до хрипоты практически каждый день. Ребенок, которого раз десять едва не выгнали из школы за драки. Если я и боялся своего нрава, то только потому, что он слишком часто брал надо мной верх.

– Шучу? – ответил Эдгар. – Нет, черт побери. Да, то, что сделал твой отец, – это ужасно, но, на мой взгляд, самое страшное то, что это превратило тебя в проклятого робота. Взгляни правде в лицо, Дилан: ты бежишь от чувств до того, как они получают возможность хотя бы приблизиться к тебе. Я надеялся, что это переменится после того, как ты женишься, но ты и ее выморозил из своего сердца.

– Неправда! Я выморозил ее после ее измены, и то только потому, что не мог позволить себе разозлиться на нее.

– Измены? – покачал головой Эдгар. – Какой еще измены?

Я запоздало сообразил, что не говорил ему о том, что сделала Карли.

– Неважно. Теперь это неважно.

– Слушай, Дилан, ты, часом, не заболел? Вид у тебя неважный.

– Да, есть немного. Извини.

После этого я замкнулся. Нельзя сказать, что мой опыт открыться Эдгару прошел гладко, и у меня не было желания в довершение ко всему спорить со своим дедом по поводу всего того, что я сделал неправильно в своей жизни. Я отпустил его обратно к «Полуночникам».

И тут у меня в кармане зажужжал телефон. Пришло текстовое сообщение. Взглянув на экран, я увидел, что номер в списке контактов не значится. Тот, кто со мной связался, хранил свою анонимность.

Дом напротив Хорнер-Парка, в котором, по мнению полиции, я убил Скотти Райана, казался пустующим. Я задержался у края бейсбольной площадки, откуда мне открывалась вся улица. Никто не наблюдал за домом из припаркованных машин, и я не увидел никого, похожего на переодетого полицейского. Если это была западня, замаскирована она была очень тщательно.