Донор

Наташа чувствовала себя героиней низкобюджетного фильма, которую вот-вот убьют, но ей по сценарию надлежало самой проверить, кто же прячется за шторой. Наташа ненавидела сценариста, но чувствовала, что никто ей сейчас не поможет, и убежать она не могла, потому что ее малышу нужна помощь.

Наташа взяла мочалку, вложила туда бутылку шампуня и, завернув, как пращу, пошла к ванне. Тень за шторкой будто съежилась, стала меньше. Возможно, именно это и придало ей сил. Она отдернула штору и замахнулась пращой. Ванна была пуста. Кроме того, эмаль, изрисованная желтыми разводами, была сухой.

Кран был выломан, и если бы кому-то пришло в голову включить воду, то струя била бы в кафельную стену напротив. Наташа была уверена, что в день, когда они въехали в дом, вся сантехника была новой — эмаль сияла белизной, а краны блестели хромом. Тишина стала невыносимо тяжелой, Наташа даже захотела закричать во все горло, только лишь бы услышать хоть что-нибудь. Кричать не пришлось. Наташа отчетливо услышала голос сестры из-за стены.

Это не крик и не шепот. Она услышала отчетливо свое имя, произнесенное Олесей. Вот только голос этот исходил не совсем из-за стены — второй этаж и эта стена выходили на улицу.

Олеся должна была зависнуть на кирпичной кладке и позвать ее.

Наташа залезла в ванну и прислонилась к холодному кафелю ухом. Прислушалась. Голоса сестры она больше не услышала. Раздалось какое-то шуршание, будто в стене кто-то копошился. Именно в стене. Словно там завелись насекомые или крысы. Она почему-то не подумала о мышах, в голову лезли отвратительные пауки, мокрицы и крысы. Наташа даже отпрянула, сморщившись, когда шорох раздался у самого лица. Ей даже показалось, что плитка пошла буграми, будто это не кафель, а ткань, натянутая от пола до потолка, и под ней ползали мерзкие твари.

Олеся не находила себе места. Сказать сестре? Меня изнасиловал твой свекор, а домработница на это смотрела? Изнасиловал? Ты сама этого хотела. Быть избитой и изнасилованной. Ты хотела этого сама! Пусть Юрой, а не стариком, который еще вчера свой член не мог взять в руку.

Она вошла в ванную, заперлась и подошла к зеркалу. Левая щека припухла, глаз налился кровью. На лице признаки насильственных действий. И не только на лице. Задний проход до сих пор горел.

Нет, она не может. Не может взять на себя моральную ответственность за развал этой семьи.

Черт! Послушай себя! Тебя изнасиловал отвратительный старик, а ты печешься о сохранности семьи?

Да, именно. Она сама хотела этого секса, а то, что не поняла, кто перед ней, — это другой вопрос. Хотела — получила.

Олеся села на унитаз и засунула руку между ног. Семя было везде — на ягодицах, на внутренней стороне бедер, во влагалище и в анальном отверстии. Ей даже показалось, что это оно жжет кожу.