Донор

Страхов вышел из гостиницы в шесть утра и направился к автобусной станции. Минут сорок езды с одной пересадкой в Донском давали ему время еще немного подумать. Хотя времени подумать у него было с лихвой. Пять лет достаточно, чтобы распланировать дальнейшую жизнь не только свою, но и персонала с пациентами всей психиатрической больницы. Выйдя из застенков режимного объекта, он знал, что будет делать и куда пойдет, но каждый метр, каждый шаг, сделанный в сторону злосчастного дома, дарили сомнения. Лешу не страшила уголовная ответственность, его пугало до колик, до судорог в конечностях то, что он никогда не сможет вернуть свою семью. Он вспомнил последнюю встречу с двойниками в гостинице. Ухмылки, осы, рисунок дочери. Что он значил?

Тягостное ощущение от вечерней встречи было слегка разбавлено. Настроение не улучшилось, но легкость определенно пришла.

Алексей вышел при въезде в Васильевку. Решил пройтись пешком. Как подступиться к дому, он еще не знал. Пока надо было побыть где-нибудь поблизости. Первым на ум пришел Роман — сосед напротив, любитель «стрельнуть» сигаретку и понаблюдать в бинокль за соседями. Не исключено, что он до сих пор злится на Алексея за отобранное ружье. Сам виноват. Да и если с документами все в порядке, наверняка ему его вернули. Слабое утешение, что пять лет приличный срок, чтобы забыть человека, не то что его проделки, все-таки было. Иначе придется ночевать под его забором. Потому что к забору своего… к забору дома, когда-то принадлежавшего ему, он подойти пока не решался. Если твари за двенадцать километров так смогли нервы помотать, у дома они церемониться не будут. Они убьют его.

Эта мысль, словно разряд тока, заставила ноги быстрее двигаться. Они убьют его. Если в номере они предупреждали, говорили «не суйся», то рядом с домом с ним будет покончено. Впервые со дня освобождения (и из лечебницы, и от таблеток) эта мысль напугала его. Он понял, что может умереть, так и не простившись с детьми. Со своими детьми и с Жанной. С той Жанной, которая боялась ос, с той Жанной, которую любил больше жизни.

Фариде не нравилась работа сиделкой. Вымывать дерьмо, подтирать слюни и, самое бредовое, разговаривать с тем, кто тебя даже не слышит. Это все равно что разговаривать с фиалкой на окне. Дерьмо. Она ехала сюда не для этого. По образованию методист дошкольного воспитания, она могла бы работать воспитателем в детском саду или учительницей младших классов, но у себя на родине она получала бы гроши, а здесь, в России, она была иностранкой, и самое лучшее, что ей светило в детском саду, это должность нянечки. И снова дерьмо. Вымывать и подтирать, но хоть можно было все это делать молча. Но зарплата у нянечки в разы меньше, чем та, которую пообещали ей в семье Кабановых.

Старик был парализован.