Донор

В его говне было больше жизни, чем в глазах. Влажных, как два яичных белка. И если б не деньги, обещанные ей за уход, она бы и пальцем не пошевелила. Старик раздражал Фариду, и иногда она не сдерживалась — дергала его дряхлые руки до хруста в суставах, чтоб только никто не видел, и ругала его на своем языке, вполголоса. Это не давало эмоциональной разгрузки в полной мере, но небольшое успокоение приносило.

Телефон зазвонил, когда Фарида усаживала с очередным крепким словцом на языке своих предков старика в кресло. Она чертыхнулась уже по-русски и посмотрела на дисплей. Костя. Натянув нежную улыбку, как будто собеседник ее увидит, Фарида нажала зеленую трубку.

— Да, Костя, — заискивающе произнесла сиделка.

Выслушала, кивая, а потом убрала трубку в карман джинсов. По мере того как сходила улыбка со смуглого лица, глаза становились холоднее.

— Ну поехали, старикашка.

Фарида толкнула старика в грудь, отчего его голова завалилась набок и тонкая нить слюны потянулась из уголка рта.

— Ты отвратителен! — Фарида скривилась и вытерла подбородок и рот мужчине салфеткой.

Развернула кресло и толкнула к двери.

Ей нравился Костя, но, как только она представляла его на месте старикашки, симпатия, а уж тем более желание пропадали. Ее не посвящали в семейные тайны — она не знала, по какой причине старик оказался в таком положении, но что-то ей подсказывало, что это может быть врожденным. А это значит, что у Кости плохая наследственность. А ей не нужен обездвиженный муж. «Эй, — остановила сама себя Фарида. — Размечталась. У него жена есть».

От мыслей о Наталье Фариду передернуло. Жена не стена, как говорят здесь. А ее дед говорил: «Халат — того, кто его надел, конь — того, кто на него сел». Фарида очень хотела надеть и непременно сесть.

Фарида вытолкнула кресло из подъезда, когда навстречу им вышел Константин. Она с улыбкой на губах слегка наклонилась вперед и втянула воздух. От Константина хорошо пахло, и она очень надеялась, что ее шумные вдохи при встрече с ним остаются незамеченными. Он перехватил кресло и покатил его к распахнутой двери «Надежды». Очень надеялась. Иначе этот «халат» ее не подпустит к себе.

Наташа спускала в подвал то, что не могло пригодиться в ближайшем будущем. Детские игрушки не пригодятся не только в ближайшем, но и вообще никогда. Наталья решила, что рожать больше не будет. А игрушки не выкинула лишь потому, что они ей дороги как память. Память о сыночке. Наталья почувствовала, как волна отчаяния накрывает ее, и поспешила из подвала. Как только она поставила ногу на первую ступеньку, за спиной что-то шлепнулось. Не упало, а именно шлепнулось. Будто что-то плоское приложилось к гладкому полу плашмя. Наташа напряглась. Она с детства не любила оставаться дома одна. Нет, она не была трусихой.