Финита ля комедиа

Расследование покажет, в какой степени он причастен к данному преступлению, а степень его вины определит суд.

— Но его будут судить военно-полевым судом! А это верная виселица! — бросился вслед за ним щуплый, с заметной проплешиной на затылке репортер «Губернского листка».

Стоя уже одной ногой на приступке коляски, Тартищев долю секунды смотрел на него немигающим взглядом, потом жестко произнес:

— Обвинение Журайскому до сих пор не предъявлено, господа! И пока мои агенты не найдут существенных, я повторяю, существенных доказательств вины Витольда Журайского, никто не смеет называть его убийцей.

Виновным его может назвать только суд! И я предупреждаю, если кто-то из ваших редакторов вздумает вынести подобное заявление на страницы газет, ждите крупных неприятностей. Вы меня знаете! — Поднявшись в коляску, он уселся на сиденье и приложил руку к козырьку фуражки:

— Приятно было пообщаться, господа!

Коляска умчала начальника уголовного сыска в направлении Тобольской улицы. Репортер Желтовский проводил ее мрачным взглядом и смачно сплюнул на мостовую.

— Ну, сусло поганое! Опять выкрутился! — И кивнул Куроедову:

— Ты как хочешь, а я помчусь на Толмачевку, а потом к матушке Журайского.

Редактор меня по стенке размажет, если к вечеру не выдам репортаж.

Архитектор Мейснер слушал его, не прерывая ни единым словом, ни единым жестом. Его лицо было мрачным, выпуклые глаза с набрякшими веками уставились в столешницу. Он их поднял лишь тогда, когда Алексей замолчал.

— В этом возрасте все мальчики мечтают о приключениях. Непременно метят в пираты, разбойники, на худой конец, в путешественники, — заметил осторожно Алексей.

— Я в этом возрасте мечтал о том, о чем мечтал мой папа, — возразил ему Мейснер. — Иначе он бы выдрал меня как Сидорову козу. Но благодаря папе я стал человеком. Согласитесь, бедному еврейскому мальчику очень трудно стать человеком. — Он скривил губы почти в страдальческой усмешке. — У Левы все есть для хорошей жизни, но он мечтает сбежать из дому и шляться где попало…

— Скажите, Семен Наумович, вы ничего странного в поведении Журайского не замечали? Помимо его увлечения авантюрной литературой, естественно.

Мейснер заерзал в кресле, потом бросил быстрый взгляд на окно, на дверь за спиной Алексея и, слегка приглушив голос, скороговоркой произнес:

— Он был буквально помешан на оружии.

Я видел его гимназические тетради. Все они изрисованы пистолетами, арбалетами, саблями и прочей чепухой. И потом… — он замялся, но, видимо, все-таки решился и промямлил, стараясь не смотреть Алексею в глаза:

— Я, конечно, понимаю, что поступил опрометчиво, но из стакана в моем кабинете однажды исчезли восемь пуль к револьверу.