Физрук-10: назад в СССР

Думаешь, я не знаю, что Переведенский сделал тебя своим негласным замом? Вечно вы, жиды, хитрите, выкручиваетесь, за дураков нас, русских, держите…

— Вы же знаете, гражданин подполковник, что я русский дворянин.

— Смелый, гляжу, стал… Думаешь, теперь можно?

— Никак нет, гражданин подполковник!

— Ладно, не журись. Времена, конечно, меняются… Возникают новые обстоятельства… Появляются новые неотложные дела…

Я никак не мог сообразить, куда он клонит? И что значит — теперь можно? Что стряслось? Читать газеты и слушать радио нам не полагалось. Конечно, новости с воли до нас доходили, но как правило, с большим опозданием. Единственное, что я пока понял, Кукольника не слишком интересуют сейчас институтские дела. Его явно что-то мучает, но выложить это перед зэком он считает ниже своего гэбэшного достоинства.

— Ну чего молчишь? — пробурчал он.

— Я жду, когда вы уточните, что именно в работе института интересует вас, гражданин подполковник?

— Я же сказал — без чинов! — рявкнул тот.

Он наконец отлип от подоконника и, потоптавшись, словно, в нерешительности, сел в кресло рядом со мною. Теперь его мерзкая личина, с узкими, словно нарисованными бровями, черными дырчатыми глазами под ними и узкогубым синим ртом, белела в полуметре от моего, отчего еще больше напоминала погребальную маску.

— Хочешь сказать, что тебе ничего неизвестно? — еле слышным шепотом спросил Кукольник.

— Что именно? — также шепотом спросил я.

Я хотел было подняться, но меня словно пригвоздили к креслу. Сказать, что меня ошеломила эта новость, значит, ничего не сказать. Умер Сталин. Сейчас, столько лет спустя, трудно, наверное, понять, что для нас значил кремлевский горец. И для тех, кто его обожал и для тех, кто ненавидел. Во всяком случае для меня, тогдашнего зэка, появился лучик надежды. Может, амнистию объявят или срок скостят. И то и другое неплохо. К тому же меня больше в тот момент интересовало, с чего вдруг чекист поделился со мною этим ошеломляющим известием? Очередная проверка на вшивость? И как я должен отреагировать? Пустить слезу? Как говорил один из столь нелюбимых гражданином начальником евреев — не дождетесь!

— Вот ведь, на первый взгляд, был ничем не примечательный человек, — пустился вдруг в рассуждения Кукольник. — Жил у себя в Гори и горя не знал… — подполковник хохотнул собственному каламбуру. — А позвала Революция, и стал он вождем, как минимум, половины мира… Значит — возможно?..

До этого момента я слушал гражданина начальника довольно рассеянно, а в этот миг напряг слух. Мне показалось, что Кукольник сейчас скажет, наконец, зачем я ему понадобился на самом деле, но тот вдруг заткнулся. Испугался, что в присутствии вшивого зэка позволил себе сболтнуть лишнее? Тогда плохи мои дела. Карцер — это лучшее, что меня ожидает.