Физрук-10: назад в СССР

Меня терзали собственные заботы, я опасался опоздания. «ЗИМ» выехал за Калужскую заставу и помчался быстрее. Своих часов у меня не было, но я поглядывал на часы на приборной панели роскошного по советским меркам автомобиля. На меня то накатывала волна глухого отчаяния, то из-под нее пробивался робкий росток надежды.

Особенно сильно мне пришлось понервничать, когда пришлось стоять на перекрестке, пропуская колонну военных машин. Когда мы свернули на улицу, ведущую к зданию Купеческого собрания, до рокового часа оставалось еще минут тридцать. Теперь-то уж точно успеем. Я расслабился, наслаждаясь последними минутами относительной свободы. Из этого блаженного состояния меня вырвало то, что водила вдруг резко затормозил. Лимузин развернулся поперек проезжей части и встал. Я глянул через плечо охранника в боковое окошко и почувствовал как у меня перехватывает дыхание. Я опоздал.

Князь кивнул и вся его охрана высыпала наружу. Вышел и я. Мне торопиться уже было некуда. Я теперь беглый зэк. И поди докажи операм, что не моя вина в том, что место моего заключения по неизвестным мне причинам прекратило существование. Да, ворота спецтюрьмы МГБ СССР, под названием «НИИ-300», оказались распахнуты настежь. На истоптанном сапогами и раздавленном протекторами мартовском снегу валялись какие-то бумажки и поломанные ящики.

Все это скорее напоминало следы панического бегства, чем — эвакуации. Я таких вот распахнутых ворот и раскиданных бумажек навидался в начале войны. Правда, тогда обычно вокруг еще и горело, ревели моторы и рвались снаряды. А здесь было тихо. Не считая вороньего карканья. Их светлость подошли ко мне. Остановился рядышком, вытащил из кармана своего дорогого пальто трубку, а из другого — кисет с табаком. Набил трубку, поджег табак спичкой, раскурил.

— Понимаю вас, Евграф Евграфович, — проговорил Трубецкой. — Сам в СЛОНе пятерик отмотал.

— Как бывший дворянин и офицер? — уточнил я.

— Как взломщик кассы на Балтийском вокзале. Неопытный был. Попался по глупому.

— Богатая у вас биография.

— Жаль только, что скоро она завершится.

— Моя еще скорее, если не явлюсь в ближайшее отделение милиции.

— Не торопитесь. Лед уже тронулся. Скоро пойдет трещинами. Пересидите в безопасном месте, а там попадете под амнистию и на свободу с чистой совестью.

— Под какую амнистию?

— В честь кончины отца народов.

— Как же я под нее попаду, если нахожусь в бегах?

— Это уже не ваша забота. Возвращайтесь в машину.

И я вернулся в салон «ЗИМа». Князь отвез меня на другую квартиру, где я и сидел сиднем до самого лета, пока мне не привезли справку об освобождении.

— И что же сталось с проектом «Башня»? — спросил я Третьяковского.

— Понятия не имею, но догадываюсь, что со смертью Сталина химера товарища Переведенского сдулась.