Грязная жизнь

Ну как можно убить человека из-за какого-то пива?

Выстрел прозвучал щелчком кнута. Колит удивленно уставился на Крикуна стекленеющим взглядом – во лбу у него образовалась небольшая дырочка. Какие-то мгновения он сохранял равновесие, потом рухнул с табуретки на пол. Холодильник за ним был забрызган сгустками крови и мозга.

– Первый пошел, – совершенно спокойно отреагировал на это Мирон. – Только ты не своего взял.

– Да пивка вот захотелось, – ощерился Крикун. – И твою работу заодно сделал.

– А теперь свою делай.

– Э-э, братаны, вы о чем? – почуял неладное Точило.

– Да о тебе, браток! – глянул на него протухшими глазами Крикун.

– Засветился ты, кореш, – вперился в него ледяным взглядом Мирон. – В розыске ты, твой портрет уже по ящику крутят.

– Замажешь ты нас. – Во взгляде Крикуна читался приговор.

– Да если меня заметут, я вас в жизнь не сдам! – сделал попытку защититься Точило.

Он уже понял, что его ждет. Но умирать так не хотелось! Он же еще совсем молодой. Душу сковал животный страх, кровь, казалось, застыла в жилах.

– А тебя не заметут, браток, – сказал Мирон.

– Будешь там, – Крикун воздел глаза к небу, – передай Колиту, что не собирался я его мочить.

Но его уже не слушали. Словно в замедленной съемке, он увидел, как направляется на него ствол с глушителем. Он хотел уклониться в сторону, но ноги налились свинцовой тяжестью, тело онемело, мысли смешались. Крикун нажал на курок. Вспышка света, грохот выстрела, адская боль, взрыв в голове – и все, на этом закончилась жизнь и началась вечность.

Второй выстрел прозвучал достаточно громко – глушитель не справился с ним. Оставалось только надеяться, что он не всполошит соседей.

– Надо было его из «макара» валить, – сказал Мирон, указывая взглядом на труп Точилы.

– Да кто ж знал, – развел руками Крикун.

Уходить Мирон решил ночью. Не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как они с Крикуном выходят из квартиры, спускаются вниз, проходят через двор. А ночью вероятность встречи с жильцами дома приближалась к нулю.

До наступления ночи еще далеко. Мирон и Крикун переложили деньги и золото из четырех сумок в две, затем вооружились мокрыми тряпками и принялись за работу. Они протирали все, к чему могли прикасаться их пальцы. Для большей уверенности повторили уборку.

Ближе к пяти вечера управились с делами и уже в тонких нитяных перчатках накрыли себе стол в зале. Обычно они ели в кухне, но сейчас там лежали трупы Колита и Точилы.

Мирон ел молча. Так же молча опрокинул в себя стакан водки. Смотрел телевизор. И не напрасно. В половине шестого по центральному каналу вывесили портрет Точилы.

– Во, блин, все крутят, – забеспокоился Крикун. – Уже, может, и опознал кто, в ментовку насвистел? И, может, кружат менты вокруг нас, как поганое воронье.