Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Как ни старался он потрафить им и угодить, принимая их два года назад в своем имении Санта-Ана, как ни обходительно устраивал он эту поездку, бросалось в глаза, что дон Мануэль де Гусман, восьмой герцог Медина-Сидония, превратился в некоронованного короля Андалусии. От Уэльвы до Малаги и Севильи его воля – закон. Перед нами – мавры, по бокам – Галисия с Португалией, которые только и ждут, как бы отделиться… Это становится опасным. Оливарес подозревает, что Медина-Сидония вместе со своим сыном Гаспаром, графом де Ньеблой, готовят переворот… Кто другой пошел бы за это под суд и на плаху, но уж больно высоко взлетели герцоги Медина-Сидония… Оливарес, хоть он их терпеть не может, несмотря на родство, не решится без веских доказательств устроить скандал…

– Алькесара сейчас тоже голыми руками не возьмешь.

Он пользуется при дворе большим влиянием, его поддерживают инквизитор Боканегра и Совет Арагона… И, кроме того, Оливарес, ведущий опасную двойную игру, считает его полезным. – Граф пренебрежительно пожал плечами. – Вот он и решил действовать скрытно, сочтя, что так будет больше толку… Золото надо стащить из-под самого носа у герцога Медина-Сидонии и переправить в сундуки королевской казны. Оливарес действует с одобрения короля, и их величества предприняли сей вояж в Севилью, чтобы полюбоваться представлением. Потом четвертый наш Филипп с обычной своей невозмутимостью обнимет на прощанье старого герцога, послушав заодно, как тот скрежещет зубами… Беда в том, что план Оливареса предусматривает два этапа: первый – полуофициальный и довольно деликатный. Другой – негласный. Это дело более сложное.

Гуадальмедина подался к капитану:

– Первым, как ты понимаешь, на сцену выходит Ольямедилья…

Мой хозяин медленно склонил голову.

Теперь все стояло на своем месте.

– А вторым – я, – сказал он.

Альваро де ла Марка с величайшим спокойствием погладил свою эспаньолку. Улыбнулся:

– Нравится мне в тебе, Алатристе, что ты все схватываешь на лету.

Был уже поздний вечер, когда мы, выйдя с постоялого двора, зашагали по скверно освещенным узким улочкам. Щербатая луна заливала млечным сиянием фасады зданий; под навесами крыш, под сумрачными кронами апельсиновых деревьев вырисовывались наши силуэты.

Попадавшиеся изредка навстречу бесформенные тени ускоряли шаг, когда путь их пересекался с нашим, ибо в это время суток Севилья, как и любой другой испанский город, была не лучшим местом для прогулок. Мы вступили на маленькую площадь, и тотчас темная мужская фигура, прильнувшая к окну и что-то бормотавшая в него, отпрянула, приняла оборонительную позицию, и под распахнувшимся плащом будто ненароком блеснула сталь, окошко же со стуком захлопнулось.